IPB

Здравствуйте, гость ( Вход | Регистрация )

 
Ответить в эту темуОткрыть новую тему
> МЕЖДУНАРОДНЫЙ ТЕРРОРИЗМ: ПРЕДПОСЫЛКИ И ПРОФИЛАКТИКА, Часть 2
Поделиться
СверХновое Время
сообщение 18.10.2010, 0:32
Сообщение #1


Специалист
****

Группа: Пользователь
Сообщений: 234
Регистрация: 2.9.2010
Вставить ник
Цитата
Из: Гвардейск
Пользователь №: 1914
Страна: Россия
Город: Калининград
Пол: Муж.



Репутация: 0


4. Терроризм как порождение ?правовой культуры?

На первый взгляд характеристика терроризма как явления, производного от ?правовой культуры?, может показаться нелепой: ведь ?правовая культура? в современном массовом сознании ассоциируется с ?общественным порядком?, а терроризм ? с чем-то прямо противоположным порядку. Поэтому заявленная характеристика терроризма нуждается, конечно же, в своём обосновании через предварительное разъяснение понятий ?права? и ?правовой культуры?.
Из ?права? сегодня сделан культ; очень много говорится и пишется о нашем ?правовом бескультурье?, о том, что мы никогда не жили в настоящем ?правовом обществе? и никогда не обладали развитым ?правовым самосознанием?. С этим надо согласиться: действительно, в тех формах, в которых ?правовое общество? и ?правовое самосознание? существуют на Западе, нам ни то ни другое до сих пор не знакомо. И это было бы очень плохо, даже трагично, ? если бы общественные отношения и в самом деле регулировались одним лишь ?правом?. Но, к счастью, в общественных отношениях существует и такая их сторона, которая ?правом? принципиально не регулируется.
Выявить эту сторону легко: достаточно сравнить мышление поклонников ?чисто правовой культуры? с мышлением детей. Ребёнок, например, способен очень быстро усвоить ту истину, что каким бы сверзхзаконным правом на свою игрушку он ни обладал, но если мальчик, с которым он ?водится?, сильнее его да к тому же ещё и ?плохой? (т.е. если он не воспитан в идеалах совести, справедливости и нравственности), то он эту игрушку всё равно отнимет. Поклонники же ?чисто правовой культуры? начали перестройку с того, что решили обойтись без идеалов (помнится, в конце восьмидесятых громко заявила о себе в качестве перестроечного манифеста статья ?Идеалы или интересы??, где утверждалась ценность для общества одних лишь отрегулированных на основе права ?интересов?). А когда у подавляющего большинства таких праволюбов отняли любимую игрушку ? идеал социальной справедливости, они с видом оскорблённой невинности стали жаловаться: ?Мы же не этого хотели, мы думали, что всё будет совсем по другому!? (в таком духе выступал по телевидению один известный петербургский кинорежиссёр). И это вовсе не случайная промашка поклонников ?чисто правовой культуры?, а естественное следствие их идеологической ориентированности ?только на право?. Идеалы же совести, справедливости и нравственности для них ? не более чем досадная помеха на пути построения в России ?цивилизованного правового общества?.
Между тем для традиционно русского образа мышления всегда типично было как раз полнейшее отсутствие иллюзий относительно ?чистого права?. Если заглянуть в древнерусские летописи, то можно увидеть, что слово, переводимое сегодня как ?право?, раньше звучало как ?власть? или ?воля?. Такое понимание ?права? гораздо ближе к сути дела, чем нынешнее. В своей откровенно-циничной форме оно могло бы даже звучать по-бисмарковски: ?Право ? это юридически санкционированная сила? (т.е.: кто сильнее, тот и устанавливает выгодные для себя ?правила игры?). Но цинизм был несвойственен русской культурноисторической традиции; это подтверждается тем определением ?права?, которое зафиксировано в словаре В.Даля: ?Право ? это власть и воля в условных пределах?.
?Условные же пределы? человеческому самовластью и самовольству задавали в русской традиции другие понятия ? ?правда? (с однокоренными ей ?справедливостью? и ?праведностью?) и неотделимые от неё ?совесть?, ?нравственность?. На самостоятельную сущность ?правды? (как ?истины, окрашенной совестным, нравственным началом?) указывает широчайший круг источников по истории русской духовной культуры. Здесь и доправовые формулы юридических документов X века (?да погубит правду свою? ? о нарушителе договора, не подпадающем под формальное уголовное преследование), и приписываемый Александру Невскому афоризм ?не в силе Бог, а в правде?, и памятники народного фольклора (?Спор Правды с Кривдой?, ?Легенда о горе Судоме? и др.). Даже такие русские пословицы, как ?правда суда не боится?, ?правда не судима?, ?на правду нет суда? ? ясно показывают, что ?правда? и ?право? всегда осознанно воспринимались нашими предками как несводимые друг к другу понятия.
Хотя данные русского языка дают иногда повод к смешиванию ?правды? и ?права? (?Русская Правда? ? сборник древнерусских законов; ?стать на правду? ? идти на суд; ?правдовáть? ? начальствовать, управлять, судить да рядить и др.), но такое смешивание проистекает из обычной для древности идеи немыслимости суда без правды (?творить суд и правду?, ?судить по правде?). В этом убеждают и те языковые данные, которые указывают на ?правду? как на независимое от ?права?, хотя и тесно с ним связанное, явление (?правда суда не боится?, ?правда несудима?, ?на правду нет суда?). Наконец, существенно и то, что ?правда? не обязательно выражается в языке, ? её достаточно интуитивно ощущать (?на правду нет слов?).
?Право? же вне языкового выражения немыслимо. Оно, действительно, вырастает из потребности разъяснения и комментирования переставших соответствовать реалиям жизни установлений. Его задача ? регламентировать посредством единых для всех ?правил игры? общественную жизнь и тем самым делать её приемлемой в плане безопасности, надёжности и предсказуемости. Но успешно выполнять эту свою задачу на протяжении тысячелетий ?праву? удавалось только лишь потому, что оно ? бессознательно для самого себя ? постоянно подпитывалось традиционной ценностью ? интуитивно постигаемой ?правдой?.
К сожалению, внешняя неочевидность такой подпитки породила иллюзию самодостаточности ?права?, а вслед за иллюзией самодостаточности ? и тенденцию к самопровозглашению ?права? высшим и единственно разумным регулятором общественных отношений. В рамках этой тенденции ?право? стало отказывать в доверии абсолютно всем не поддающимся формализации ценностям, и в первую очередь ? интуитивно-ощущаемой ?правде? (именно о таком отказе свидетельствует известная формула ?разрешено всё, что не запрещено законом?). Но при этом тут же обнаружилось, что ?право?, не подпитываемое ?правдой?, ?совестью?, ?справедливостью?, ?нравственностью?, поистине обречено делать формально-юридические ?правила игры? бессовестными и подлыми.
?Право без правды? ? это выражение претензии на то, что уровень и качество сегодняшних представлений о мире вполне достаточны, чтобы быть положенными в основу регламентации всего человеческого жизнеустройства. То есть, это заведомо безнадёжная попытка втиснуть многомерную жизнь в ограниченный набор языковых формул. Ведь ?право? считается тем развитей, чем больше в нём таких формул; но чем больше в нём формул, тем больше возникает и противоречий между ними (?война законов?). И всеми этими противоречиями порождается повседневный абсурд самонадеянного ?права, игнорирующего правду?.
А вот с ?правдой? сложнее; ?правда? ? это до сих пор культурноисторическая загадка. Дело в том, что если отбросить третьестепенные смыслы слова ?правда? (как союза ?хотя?, ?конечно?, или как синонима утверждений ?да?, ?так?, ?истинно?, ?согласен?, ?бесспорно?), то всё общее, что объединит остальные смыслы этого слова, окажется сводимо к представлению об ?истине, включающей в себя как неотъемлемую составляющую нравственное начало? (что и делает эту истину отличной от ?истины в формализованных языках? или от ?истины в её юридической трактовке?). Такое представление о ?правде? приложимо к самым разным уровням бытия: от уровня мыслей, слов и дел отдельного человека до уровня языковой модели мира. Последний случай, указывающий на ?правду? как на ?принцип мироустройства? ? самый интересный и в историческом, и в мировоззренческом отношениях, потому что о происхождении языковых моделей мира современное историческое языкознание до сих пор имеет весьма туманные (и сомнительные в плане доказательности) представления.
От понимания ?правды как принципа мироустройства? мы унаследовали представление о невозможности жить без идеала. Отсюда ? наше понимание ?правды? как порядка, основанного на справедливости. Отсюда ? такие смыслы слова ?правда?, которые указывают на максимум положительных человеческих качеств: на честность, на совесть и т.д. Отсюда же ? тесная связь слова ?правда? с такими определениями, как ?святая?, ?сущая?, ?истинная?. ?Правда?, действительно, мыслится в русской языковой традиции как нечто вроде духовного маяка или компаса; поэтому ?за правду стоят?, ?за правду страдают?, ?за правду идут на плаху?. Поступать же вопреки ?правде? ? значит обрекать себя на душевный дискомфорт (?правда глаза колет?) или даже на муки совести.
Отсюда же произрастает и традиционно-критическое отношение русского человека к ?чистому праву? (?закон что дышло, куда повернёшь ? туда и вышло?). Но считаться с тем фактом, что нарушения формальной законности ухудшают качество повседневной общественной жизни, необходимо. Поэтому в русской истории вырабатывается, а в русской литературе фиксируется уникальная модель отношения к жизни: ?пострадать за правду?, ? учитывающая одновременно требования и ?правды?, и ?права?. ?Пострадать? ? значит подчиниться ?праву? (как ?силе?); но за ?правду?, т.е. сохраняя связь ?правды? с ?правом?. Самое ценное в этой модели ? указание на нерасторжимость ?правды? и ?права?.
Но такая нерасторжимость означает, что невозможно одно поставить выше другого: ?правду? выше ?права? или ?право? выше ?правды?, ? перекос в любую сторону всегда будет означать нарушение нерасторжимости, начало её распада. Например, правовая идеология, возведённая в ранг высшего регулятора общественных отношений, неизбежно начинает обнаруживать свою принципиальную несовместимость с жизнью по совести, по нравственности. Именно этим обстоятельством следует, видимо, объяснять тот факт, что страны современного мира, пытающиеся сохранить под натиском ?правовой культуры? свою ориентацию также и на традиционные духовные ценности, являются сегодня главными объектами политической клеветы, экономического шантажа и военной агрессии со стороны ?цивилизованного? сообщества. Очень хорошо сказал об этом известный публицист С.Кара-Мурза: ?У нас? идея права вытекала из правды. Что и называют тоталитарным мышлением?
Разумеется, и культ ?чистой правды? тоже имеет тенденцию скатываться в иллюзию её самодостаточности. И обходится такая иллюзия обществу тоже недёшево: подобно тому как ?право без правды? превращается в изощрённо-подлую казуистику, так и ?правда без права? вырождается ? через начальный романтический период ?робингудовщины? ? в беспредельный бандитизм и в словесный блуд его теоретического обоснования (в форме концепций ?революционной целесообразности?, ?тождества произвола и божьего произволения? и т.д.). Поэтому единственная серьёзная альтернатива ?иллюзиям самодостаточности? обоего рода ? это давно уже выстраданная нами культура синтеза правды и права. Хотя сама она в руки, конечно же, не упадёт. Заглянем, к примеру, в любую из отечественных энциклопедий, и мы увидим, что понятию ?права? там всегда посвящён внушительный раздел, а вот понятия ?правды? ? фундаментальнейшего и необходимейшего для понимания сути русской истории ? нет вообще.
Сегодняшнее ?право? ? это символ веры ?цивилизрованных? обществ (т.е. таких обществ, которые отказали в доверии интуитивно постигаемой ?правде?). ?Правда? же стала сегодня уже не столько символом, сколько пережитком, веры ?традициональных? обществ (т.е. таких обществ, где по исторической инерции всё ещё сохраняется в народном сознании связь традиционных духовных ценностей с исторически меняющимися ?правилами игры?). Поэтому соотношение ?цивилизованности? и ?традиционализма? сегодня ? это соотношение агрессивного, подлеющего ?права? и угасающей (уходящей в тайники человеческих душ) ?правды?. Однако не нужно воспринимать это соотношение с обречённостью, потому что если излечиваются болезни тела, то почему на то же самое нельзя рассчитывать и в отношении болезней духа? Не забудем, что хотя истории как науки о жизни духа до сих пор и не существует, однако потребность в ней, как и предпосылки её появления в ближайшем будущем, начинают заявлять о себе всё более настойчиво.
Важнейшей из таких предпосылок и должно явиться представление о том, что ?правда? и ?право? ? это два тесно взаимосвязанных друг с другом регулятора социальных отношений. Они не совпадают ни по природе (?правда? ? понятие сущностное, а ?право? ? формальное), ни по функции (?правда? ? цель, а ?право? ? средство достижения цели), ни по своим оперативным возможностям (?правда? принадлежит сфере стратегии, а ?право? ? сфере тактики). Но все эти вместе взятые несовпадения как раз и свидетельствуют о взаимодополнительности ?правды? и ?права?, об их необходимости друг другу: где нет ?правды?, там её не обеспечит никакое манипулирование ?правом?, а где нет ?права? ? там, в силу обычного человеческого неразумия, очень быстро будут затоптаны и ?правда?, и ?совесть?, и ?нравственность?.

Если теперь, в свете вышесказанного, взглянуть на феномен ?международного терроризма?, то легко увидеть, что он, наряду с другими деструктивными проявлениями современной жизни (в том числе с коррупцией), является прямым порождением той главной болезни духа ?цивилизованного? мира, на которую указывал ещё Ф.И.Тютчев: ?Известно идолопоклонство Запада перед всем, что есть форма, формула и политический механизм. Идолопоклонство это сделалось как бы последней религией Запада? (Тютчев Ф.И. ?Папство и римский вопрос с русской точки зрения?).
Правота тютчевского диагноза блестяще подтверждается на примере созданной Западом его главной формулы ? ?правовой культуры?. Именно односторонняя ориентация ?цивилизованного? мира на ?правовую культуру? является источником и причиной его принципиального неприятия любых ценностей, не поддающихся правовой формализации, его агрессивно-заявляемого ?права? на любую юридически оправдываемую несправедливость.
В этом смысле чрезвычайно показательны редкие (очень редкие!) примеры того, как даже относительно-справедливая политика ?цивилизованных? стран в отношении ?традициональных? способна минимизировать террористическую деятельность, лишить её питательной почвы и материального базиса. Так, в середине ХХ в. ?перед лицом реальной угрозы потерять своё влияние в Латинской Америке правящие круги США предприняли решительные шаги. Американский президент Дж. Кеннеди выдвинул концепцию т.н. ?перехвата революции?, сработавшую впоследствии и в других частях земного шара. В соответствии с ней на континенте был создан так называемый ?Союз ради прогресса?, с помощью которого был дан толчок развитию местного латиноамериканского капитала, ориентировавшегося на внутренний рынок. Это позволило несколько улучшить положение населения латиноамериканских стран и снизить его недовольство засильем в их странах иностранного капитала и тесно связанных с ним местных олигархов ? Латиноамериканские вооружённые силы были ориентированы на так называемую ?внутреннюю оборону?, предполагающую их оснащение и подготовку исключительно к борьбе с внутренним повстанческим движением. В результате принятых мер по ?внутренней обороне? на Латиноамериканском континенте относительно крупные партизанские отряды были разгромлены?? (?Терроризм как угроза? ?, выделено нами ? Авт.).
Но это, разумеется, исключение из правила. В основном же программы борьбы с мировым терроризмом строятся исключительно с ориентацией на юридические формулы и законодательные акты. ?Например, в докладе межведомственной комиссии по борьбе с терроризмом, созданной в США в 1985 г. Дж. Бушем, бывшим тогда вице-президентом, дано следующее определение: ?Терроризм ? это противоправное использование или угроза использования насилия против лиц или объектов для достижения политических или социальных целей. Обычно он направлен на запугивание или принуждение правительств, групп или отдельных лиц для изменения их политики или действий?.
В связи с событиями в Чечне в российской правящей элите происходит дрейф к такому же пониманию терроризма. Так, российский исследователь Л.А.Моджорян приходит к выводу о том, что ?терроризм ? это акты насилия, совершаемые отдельными лицами, организациями или правительственными органами, направленные на устранение нежелательных государственных и политических деятелей и дестабилизацию государственного правопорядка в целях достижения определённых политических результатов?.
Известные российские юристы Н.Б.Крылов и Ю.А.Решетов отмечают, что под ?терроризмом в самом широком значении этого термина понимают акты насилия или угрозы насилием, цель которых ? внушить страх и заставить действовать или воздержаться от действий в нужном террористам направлении?? Согласно Федеральному закону России ?О борьбе с терроризмом? под последним понимается насилие или угроза его применения в отношении физических лиц или организаций, а также уничтожение (повреждение) или угроза уничтожения (повреждения) имущества и других материальных объектов, создающие опасность гибели людей, причинения значительного имущественного ущерба либо наступления иных общественно опасных последствий, осуществляемые в целях нарушения общественной безопасности, устрашения населения, или оказания воздействия на принятие органами власти решений, выгодных террористам, или удовлетворения их неправомерных имущественных и (или) иных интересов? (там же).

Нетрудно заметить, что в чисто юридической трактовке феномена ?международного терроризма? его специфика растворяется в представлениях об обычной, властной или противовластной, уголовщине. И далеко не случайно авторы протицированной выше книги признаются, что хотя ?основной формой противодействия терроризму должно стать устранение предпосылок, его порождающих?, но ?эти вопросы выходят за рамки данного исследования? (там же). Притом, что на самом деле эти рамки определены уже заголовком исследования как предельно широкие, выходить из которых просто некуда.


5. Терроризм как выражение неадекватного понимания ?свободы?

Итак, терроризм ? это во многом следствие мировоззренческого конфликта между ?цивилизованными? странами, ориентированными только на ?право?, и ?традициональными?, сохраняющими также и ориентацию на ?правду? (на ?истину, окрашенную нравственным началом). Но ведь и сам этот мировоззренческий конфликт является всего лишь видимым выражением двух принципиально различных пониманий ?личности?, ?человеческого Я?. В так называемом ?цивилизованном? мире в культ возведено ?Я, сознательно отмежёвывающееся от не-Я? (знаменитый западный ?индивидуализм?), а в ?традициональном? отчасти ещё сохраняет свои позиции ?Я, вполне сознательно считающее себя частью не-Я?.
Но если по-разному понимается природа ?Я?, то, значит, по-разному понимаются ?права и свободы личности?. А, значит, по-разному понимается ?долг по защите этих прав и свобод от терроризма?. А, значит, по-разному понимается природа самого ?терроризма?.
Вот здесь-то и раскрывается смысл парадокса ?цивилизованного терроризма в маске антитерроризма?: с точки зрения первого ?Я? второе, действительно, должно выглядеть не более чем питательной средой для ?тоталитаризма?, ?терроризма?, ?диктатуры? и прочих смертных грехов, заслуживающих возмездия и искоренения. А с точки зрения второго ?Я? первое с такой же неизбежностью должно выглядеть источником лицемерия, двойных стандартов и агрессии.
Так перед нами в полный рост встаёт проблема выбора, причём очень не простого, ? поскольку ?Я, отделяющее себя от не-Я?, уже давно и устойчиво позиционирует себя в современной культуре как единственно возможное, единственно мыслимое ?Я?, а ?Я, считающее себя частью не-Я?, столь же давно и устойчиво лишается права считаться ?идентификатором личности? (см., например, многочисленные культурологические труды либерального направления, сводящие проблему становления ?личностного начала? к проблеме становления индивидуалистического сознания). Мало того: выбор оказывается уже почти предопределён, потому что первое ?Я? давно уже ассоциируется современным массовым сознанием со ?свободой?, а второе ?Я? ? с ?несвободой?. В чём, разумеется, есть логика: ведь свобода от общественных обязанностей и ответственности, действительно, даёт намного больше простора для личностного самовыражения, нежели её отсутствие.
Совершенно очевидно, что мы имеем здесь дело с ?соблазном?, с ?искушением? в самом что ни на есть традиционном смысле слова: ведь именно на почве ?Я, отделяющего себя от не-Я?, происходит разрушение всех структурирующих общество связей, как и наоборот, именно и только на почве ?Я, не отделяющего себя от не-Я?, возможны и само общество, и его безопасность. Примеры с экстремальными ситуациями это подтверждают. Например, в США ? стране изначального культа индивидуализма ? такие катастрофы, как суточное отключение света в Нью-Йорке или наводнение в Нью-Орлеане, сопровождались беспрецедентными актами массового мародёрства, непредставимого по своим масштабам в странах традициональной культуры.
Соблазн, о котором идёт речь, возникает от неразличения того, какая конкретная доля помех на пути к ?свободе? производна от злоупотреблений власти, какая ? от несовершенства человеческой натуры, а какая ? от сущности самóй культуры (которая, по одному из её современных научных определений, есть нечто прямо противоположное ?свободе?, а именно: есть ?система ограничений, налагаемых на вседозволенность?, т.е. ? и есть сама ?власть?). При неумении различать все эти тонкости, действительно, очень легко соблазниться только тем, что лежит на поверхности, а именно: злоупотреблениями политической власти. ? А тогда и возникает искушение уничтожить ?власть несвободы? путём свержения ?деспотии? (?тирании?, ?самодержавия?, ?тоталитаризма?, ?диктатуры? и т.п.) и установления ?свободного? политического строя. Заканчивается же уступка искушению всегда одним и тем же: эскалацией ?вооружённой борьбы?, ?политических переворотов?, ?восстаний? и ?революций?, лишь усугубляющих общественное неустройство.
В традициональных обществах прошлого очень хорошо осознавалась природа соблазна свободы, ? почему там и предусматривалась возможность периодического ?сбрасывания? общественных напряжений в форме освящённых обычаем праздников, допускавших на короткое время ту или иную форму и степень ?асоциальности? (в частности, в форме карнавалов; см., например: Бахтин М.М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса. М. 1965). Как и наоборот: позднейшие, избыточно зарегулированные ?на дисциплину? общества всегда неминуемо разваливались (СССР).
Нам остаётся учесть исторический опыт, и в первую очередь ? исторический опыт отечественной культуры взгляда на свободу. К нашему счастью, такой опыт имеется, хотя и совсем не там, где его по инерции ищут.
Дело в том, что наиболее адекватные оценки понятию ?свободы? выносились в России не философами, а поэтами ? начиная, конечно же, с А.С.Пушкина. И хотя ранний поэт ещё называет себя ?пустынным сеятелем свободы?, но уже к двадцати шести годам он осознаёт, что ?свобода вообще? ? это ?призрак ложный?, ?слово, звук пустой?; что подлинную ценность представляет не эта, кружащая молодые головы абстракция, а только лишь свобода выбора собственной ответственной позиции (?гордись и радуйся, поэт: Ты не поник главой послушной Перед позором наших дней?? ? из стихотворения на память Андрея Шенье). Соответственно, и понятие ?политической свободы? лишается уже в глазах Пушкина своего прежнего обаяния, потому что вне его остаются как бы все тончайшие внутренние состояния человека, питаемые духом бескорыстия, надежды и совестливости. Гораздо ближе теперь Пушкину взгляд на общественную жизнь как на нечто прямо противоположное вседозволенности; гораздо важнее в его глазах сознание того, что истинно-человеческого бытия не бывает без тягот бытия, потому что не бывает прав без обязанностей, свобод без ограничений. А это уже ? принципиально новое качество мысли: то, что раньше казалось ?рабством?, ?ущемлением прав и свобод личности?, теперь начинает выглядеть как ?бремя культуры?, скинуть которое можно только лишь вместе с культурой.
Поразительно (в сравнении с нынешней ситуацией), что перелом во взглядах А.С.Пушкина на ?свободу? пришёлся на его очень молодой возраст ? на начало 20-х гг. XIX века. А чтобы правильно понимать суть этого перелома, нужно вспомнить, что ещё в 1823 году, т.е. задолго до событий на Сенатской площади, А.С.Пушкин писал в частном письме по поводу одного из своих ?антисамодержавных? стихотворений: ?Это мой последний либеральный бред; я закаялся?.
Что конкретно он имел в виду, объясняют записки графа Струтынского, сохранившего воспоминания А.С.Пушкина о своём разговоре с Николаем I в Чудовом монастыре. Цитируем этот источник (спорный в глазах некоторых пушкинистов, но чрезвычайно интересный в его сравнении с другими, менее спорными, источниками.
?Молодость ? это горячка, безумие, напасть?, ? говорит Пушкин графу. ?Её побуждения обычно бывают благородны, в нравственном смысле даже возвышенны, но чаще всего ведут к великой глупости, а то и к большой вине. Вы, вероятно, знаете, потому что об этом много писано и говорено, что я считался либералом, революционером, конспиратором, ? словом, одним из самых упорных врагов монархизма и в особенности самодержавия. Таков я и был в действительности. История Греции и Рима создала в моём сознании величественный образ республиканской формы правления, украшенный ореолом великих мудрецов, философов, законодателей, героев; я был убеждён, что эта форма правления ? наилучшая. Философия XVIII века, ставившая себе единственной целью свободу человеческой личности и к этой цели стремившаяся всею силою отрицания прежних социальных и политических законов, всею силою издевательства над тем, что одобрялось из века в век и почиталось из поколения в поколение, ? эта философия энциклопедистов, принесшая миру так много хорошего, но несравненно больше дурного, немало повредила и мне. Крайние теории абсолютной свободы, не признающей над собою ничего ни на земле, ни на небе; индивидуализм, не считавшийся с устоями, традициями, обычаями, с семьёй, народом и государством; отрицание всякой веры в загробную жизнь души, всяких религиозных обрядов и догматов ? всё это наполнило мою голову каким-то сияющим и соблазнительным хаосом снов, миражей, идеалов, среди которых мой разум терялся и порождал во мне глупые намерения. Мне казалось, что подчинение закону есть унижение, всякая власть ? насилие, каждый монарх ? угнетатель, тиран своей страны, и что не только можно, но и похвально покушаться на него словом и делом. Неудивительно, что под влиянием такого заблуждения я поступал неразумно и писал вызывающе, с юношеской бравадой, навлекающей опасность и кару. Я не помнил себя от радости, когда мне запретили въезд в обе столицы и окружили меня строгим полицейским надзором. Я вооброжал, что вырос до размеров великого человека и до чёртиков напугал правительство. Я вооброжал, что сравнялся с мужами Плутарха и заслужил посмертного прославления в Пантеоне!
?Но всему своя пора и свой срок. Время изменило лихорадочный бред молодости. Всё ребяческое слетело прочь... Я понял, что абсолютная свобода, не ограниченная никаким божеским законом, никакими общественными устоями, та свобода, о которой мечтают и краснобайствуют молокососы или сумасшедшие, невозможна, а если бы была возможна, то была бы гибельна как для личности, так и для общества; что без законной власти, блюдущей общую жизнь народа, не было бы ни родины, ни государства, ни его политической мощи, ни исторической славы, ни развития; что в такой стране как Россия, где разнородность государственных элементов, огромность пространства и темнота народной (да и дворянской) массы требуют мощного направляющего воздействия, ? в такой стране власть должна быть объединяющей, гармонизирующей, воспитывающей и долго ещё должна оставаться диктатуриальной или самодержавной,?? (Б.Башилов. ?Пушкин и масонство?).
Конечным итогом этого духовного взросления Пушкина можно считать его изумительную строчку о ?безумстве гибельной свободы??
Близок А.С.Пушкину и Ф.И.Тютчев, с точки зрения которого одержимые идеей ?свободы? декабристы были ?жертвы мысли безрассудной?. В 1848 году в записке Императору Николаю I о положении Европы после Февральской революции он коснулся проблемы связи ?свободы? и революционных потрясений. Его наблюдения особенно интересны тем, что соотносят ?свободу? и ?революцию? с ?правом?.
?Человеческое ?я?, ? пишет Тютчев, ? желая зависеть лишь от самого себя, не признавая и не принимая другого закона, кроме собственного изволения, словом, человеческое ?я?, заменяя собою Бога, конечно, не составляет ещё чего-либо нового среди людей; но таковым сделалось самовластие человеческого ?я?, возведённое в политическое и общественное право и стремящееся, в силу этого права, овладеть обществом. Вот это-то новое явление и получило в 1789 году название Французской революции?. И далее, переходя уже к событиям современности: ?Февральский взрыв тем уже оказал миру великую услугу, что ниспроверг ходульные подмостки заблуждений, скрывавших действительность? Кто, например, не сознаёт ныне, какое смешное притязание выражалось в той премудрости нашего века, которая наивно вообразила себе, что ей удалось подавить Революцию конституционными заклинаниями, обуздать её страшную энергию посредством формулы законности? После всего того, что произошло, кто может ещё сомневаться, что с той минуты, когда революционное начало проникло в общественную кровь, все эти уступки, все эти примиряющие формулы суть не что иное, как наркотические средства, которые могут, пожалуй, на время усыпить больного, но не в состоянии воспрепятствовать дальнейшему развитию самой болезни? (Тютчев Ф.И. ?Россия и революция?).
А вот гениальные строки Тютчева о самой ?болезни?:

?Ужасный сон отяготел над нами,
Ужасный, безобразный сон:
В крови до пят, мы бъёмся с мертвецами,
Воскресшими для новых похорон.

Осьмой уж месяц длятся эти битвы,
Геройский пыл, предательство и ложь,
Притон разбойничий в дому молитвы,
В одной руке распятие и нож.

И целый мир, как опьянённый ложью,
Все виды зла, все ухищренья зла!...
Нет, никогда так дерзко правду божью
Людская кривда к бою не звала!...

И этот клич сочувствия слепого,
Всемирный клич к неистовой борьбе,
Разврат умов и искаженье слова ?
Всё поднялось и всё грозит тебе,

О край родной! ? такого ополченья
Мир не видал с первоначальных дней?
Велико, знать, о Русь, твоё значенье!
Мужайся, стой, крепись и одолей!?

Не устояла и не одолела? Спустя ещё несколько десятилетий, пытаясь осмыслить последствия захлестнувшего Россию разгула революционного террора и гражданской войны, Сергей Есенин напишет:

?Хлестнула дерзко за предел
Нас отравившая свобода?.


Источник: http://www.cobrac.spb.ru/home.html

Сообщение отредактировал СверХновое Время - 18.10.2010, 0:33
Вернуться в начало страницы
 
+Ответить с цитированием данного сообщения

Ответить в эту темуОткрыть новую тему
( Гостей: 1 )
Пользователей: 0

 



RSS Текстовая версия Сейчас: 16.11.2019, 0:52