IPB

Здравствуйте, гость ( Вход | Регистрация )

 
Ответить в эту темуОткрыть новую тему
> Часть 9. НЕБЕСНЫЙ КРЕМЛЬ.
Поделиться
IVK
сообщение 1.6.2019, 19:32
Сообщение #1


Профессионал
*******

Группа: Модератор раздела
Сообщений: 7509
Регистрация: 22.6.2009
Вставить ник
Цитата
Из: Онега
Пользователь №: 1352
Страна: Россия
Город: Не указан
Пол: Муж.



Репутация: 26


РУСЬ МОСКОВСКАЯ

Тверь догорает. Навна говорит Русомиру:
— Ты уже девяносто лет надеешься, что Бог переменит Орду. Ещё столько же будешь ждать? Уж на что я люблю помечтать, но ты даже меня превзошёл… вот только мои мечты обычно сбываются, а твоя пустая. Ты лучше со мною вместе мечтай, так надёжнее.
Конечно, Русомир не хочет тянуть ещё девяносто лет. И никогда не хотел. Он всё время чает, что ещё немного — и иго падёт. А оно не падает. И он уже не возражает Навне. Он вообще сильно изменился, заметно сдвинулся из земного мира в небесный, всё определённее воспринимает ордынское иго как расплату за грехи и сознаёт свою неправоту в затянувшемся раздоре со Жругром. Ещё какое-то время глядел на тверской пожар, вспомнил и Дюденеву рать, и прочие ужасы последнего столетия, и наконец ответил:
— Да, я согласен. Это всё за мои грехи. Не Орда должна измениться, а я сам.

С помощью Русомира и преображающегося вслед за ним Властимира Навна оседлала-таки четвёртого Жругра и начала на нём догонять улетевшую страшно далеко вперёд планету.
Один из верных признаков возобновившегося полёта на Жругре — прекращение войн из-за верховной власти над Русью. Почти столетие с момента вокняжения Калиты в московском княжеском роду вообще не было усобиц, только несколько небольших кратковременных конфликтов, разрешённых без кровопролития. Власть переходила из рук в руки строго по закону. Хотя монополия Москвы на верховную власть была достигнута вопреки праву, она утвердила законность в порядке престолонаследия, отсутствовавшую почти с самого Батыева нашествия. Вроде парадокс. Он выглядит ещё рельефнее, если вспомнить, что непосредственный предшественник Ивана Калиты на московском столе — Юрий Данилович — являл собой самое крайнее воплощение той предшествующей смутной эпохи, по части беззакония и аморальности превзойдя всех её деятелей. И вдруг сразу после него московский княжеский род становится образцовым с точки зрения традиционных княжеских идеалов.
А объясняется это прекращением вражды между Жругром и Властимиром. Они больше не тащат князей каждый к себе, не рвут их пополам, требуя сделать выбор — по-княжески жить или по-русски. Властимир признал, что князю положено действовать по обстановке, исходя из выгоды Руси, а не из традиций, — теперь это и по-княжески, и по-русски, так что изводиться не из-за чего. Потому и не случается больше такого, что старший в роду — враг Жругра. Отныне в московском роду правил всегда тот, кто в данное время старший, и ни разу не случалось, чтобы он явно не справлялся со своими обязанностями. Столь долго терзавшее Русь противоречие между законностью власти и её адекватностью исчерпано.

С изменением народного идеала стал намного быстрее меняться и народ. Утверждалось понятие о земной жизни как всего лишь подготовке к жизни вечной, из чего вытекало, что смысл земной жизни вовсе не в том, чтобы в ней побольше наслаждаться и поменьше страдать, а в том, чтобы прожить её правильно. Причём тогдашняя обстановка вынуждала в представлении о правильной жизни делать акцент на лояльности русской верховной власти, а таковой признавалась только московская.
Причём теперь под христианством стало определённо пониматься именно православие. В былые времена Русь, по большому счёту, стояла в стороне от церковного конфликта Рима с Константинополем, почти никак не отгораживалась от католиков, то есть воспринимала христианский мир как единый. Теперь православность стала всячески подчёркиваться. Отчасти потому, что углубление религиозности заставляло более серьёзно относиться и к спорам о том, исходит ли Святой Дух также и от Сына, как и к другим подобным вопросам, — от этого же зависит спасение души. Но ещё более, пожалуй, потому, что различием вер подчёркивалось различие интересов, обозначались пределы того, что на практике подразумевалось под крещёным миром, своим миром. От Византии и прочих православных стран Русь была отделена даже чисто географически. От католического мира теперь уже всерьёз отделялась конфессионально. Таким образом, на деле получалось, что крещёный народ — это население Руси, поскольку католики — вроде как не настоящие христиане, а нерусские православные где-то далеко, какое-либо действенное сотрудничество с ними (скажем, военный союз) всё равно невозможно. Иначе говоря, на практике понятия Руси и христианского мира чуть не полностью сливались. Притом русский соборный мир, всё более проникаясь православием, сам на него активно влиял, на Руси шло обрусение самого православия — под ним всё более подразумевали именно русский его вариант (а нерусское православие вроде как не вполне настоящее). Пока оно было усвоено поверхностно, полуязыческий народ воспринимал его как вроде бы греческую веру. А теперь оно всё определённее рассматривалось как русская вера.
А в таком случае и представление о рае сливалось с небесной Русью. И верность русской власти превращалась в одно из условий спасения души.

И вот Навна летит на Жругре — но далеко не все её понимают. Ещё явственнее становится раскол между северо-востоком Руси, где Навна — своя, и юго-западом, где её влияние гораздо слабее. Там её уговор со Жругром не находит одобрения, и тамошнее население постепенно вовсе отворачивается от самой династии Жругров. Жругру противопоставляют уже не жругритов, а вовсе нерусских уицраоров, — пусть власть будет нерусская, лишь бы давала людям возможность жить по-русски. Но такая логика страшно искажает, урезает само понятие русского образа жизни. Тут русскость отрывается от русской власти, предполагается, что власть — явление вовсе нерусское, и нечего русским к ней прикасаться. Рассуждая подобным образом, люди разрывают связь с Навной, поскольку отвергают её право летать на Жругре, пытаются лишить её смысла жизни. Получается, так сказать, конфессиональная русь, поскольку её самосознание связано, прежде всего, с православием — но не с православной, русской властью. Лишь бы самим сохранить православие, а власть пусть будет какой угодно, — вот какой идеей конфессиональная русь отгораживается от руси настоящей. Наглядный пример из литературы — Тарас Бульба. Он привык к польской власти и жил бы под ней и дальше, не начни та покушаться на православную веру. Тарас — яркий образец как раз конфессионального русского человека, готового служить чужой власти при условии её веротерпимости, тогда как настоящие русские категорически не признают никакой власти, кроме русской.
Конфессиональная русь и стала главной опорой новому уицраору — Литвугру, первоначально опиравшемуся на литовцев. Он сильно напоминал первого Жругра, так как тоже стремился объединить славян против установленной степняками власти. Но тот Жругр действительно достиг цели, потому что Яросвет вложил в него соответствующую тогдашней обстановке программу. А сейчас ситуация отличалась в корне. Даже если бы удалось как-то разгромить Орду, это только выпускало на волю степную хаоссу и открывало путь в Европу азиатским кочевникам. Если уничтожение Хазарского каганата в самом деле освободило славян, то разгром Орды только навредил бы — эпоха не та. Так что Литвугр — эпигон первого Жругра.
При всей своей видимой мощи Литвугр чувствовал себя не вполне уверенно. Углубление христианизации Руси очень усугубило его врождённый недостаток, заключавшийся в том, что изначально он опирался на язычников-литовцев, а стремился подчинить (и даже, в значительной мере, уже подчинил) православных славян. А обстоятельства настоятельно требовали принятия христианства. Но выбор в пользу православия в тех условиях неизбежно вёл к обрусению литовцев, что тех, само собой, не устраивало, так что он взорвал бы государство. Оставалось принять католичество, а это всего лишь другой, менее очевидный и более растянутый, но столь же верный способ самоубийства Литвугра, поскольку тот оказывался в безысходном разладе с православным большинством населения своей державы. Конфликт можно было до поры до времени сглаживать веротерпимостью, но нельзя преодолеть. Литвугр в тупике, разумный выход из которого в том, чтобы сосредоточиться на объединении родственных литовцам балтских племён, оставив славян в покое. Но Литвугр этого не видит и нацеливается на совсем иное: уничтожить живой пример православной власти, то есть Московскую Русь. Чтобы православной государственности как явления попросту не было (в Восточной Европе, по крайней мере; или вообще нигде, поскольку православные государства на юге уже трещали под натиском османов), чтобы православие считалось «хлопской верой», с государственностью несовместимой. Словом, Литвугр настроился убить Жругра как опаснейшего конкурента.

Для восточных славян получался выбор между верностью русской государственностью, не желавшей ввязываться в борьбу с Ордой, и попытками избавиться от Орды путём подчинения Литве или Польше.
С этим прямо связана развернувшаяся тогда борьба вокруг того, кто имеет право звать себя русью (русским народом), а свою землю — Русью (Русской землёй). Именно в ту эпоху данный вопрос запутался уже донельзя, так что даже изложить его суть непросто, слишком много разных значений приобрели слова Русь и русь. Но попробуем разобраться.
Сложившееся за сотню лет до Батыя представление о Руси как только Среднем Поднепровье теперь сохраняется, видимо, разве что на самой этой территории. За её пределами мнения на этот счёт меняются — и дробятся. Изучение летописей и других тогдашних источников под таким углом зрения озадачивает.
В северных (как низовских, так и новгородских) источниках видим, что теперь Русью в узком смысле начинает именоваться уже Низовская земля; что касается Новгорода, Пскова, Рязани, то по недостатку данных трудно сказать с уверенностью, насколько на них распространялось это название; скорее, они рассматривались как русская периферия; ядро Руси в данном смысле — определённо Низовская земля. К примеру, если говорится «все князья русские», то имеются в виду именно низовские князья, потомки Всеволода Большое Гнездо.
А в галицко-волынской летописи налицо склонность именовать Русью именно Галицко-Волынскую землю. Наконец, позднее подобное видим и у подчинившейся литовцам части восточных славян. Достаточно глянуть хотя бы Супрасльскую летопись (или ей родственные): там русью именуется население Смоленской и Полоцкой земель (пожалуй, с тенденцией распространить это название на всех православных Литовского государства). Эта русь в тех летописях чётко отделяется как от москвы, то есть жителей Низовской земли (это уже, естественно, после того, как там возвысилась Москва), так и от литвы — литовцев. А те, кого эти летописи именуют москвой, были склонны называть литвой не только этнических литовцев, но и всё население Литовского великого княжества вкупе.
Таким образом, сложилось несколько устойчивых групп населения, каждая из которых претендовала называть себя — и только себя — русью, а свою — и только свою — землю Русью. Называя именно себя русью, каждая из этих групп тем самым провозглашала именно свой образ жизни истинно русским.
Но в чём причина столь глубокого раскола? В отношении к русской государственности. К Жругру, иначе говоря. И к Навне — куда она без коня?
Северная группа руси насмерть стояла за сохранение русской государственности. Пусть даже пока приходится платить дань Орде, но власть на Руси должна быть русская и вооружённые силы — русские, а где не так — там уже не Русь, и кто согласен жить под чужой властью, терпеть иноземную оккупацию, — те не русь.
А остальные группы, пытавшиеся монополизировать имя руси и Руси, собственную государственность постепенно утратили. В галицко-волынской Руси это наиболее ясно — подчинившись Польше, она постепенно выродилась в Русское воеводство, которое поляки ещё несколько веков именовали Русью — своего рода пародия на Русь настоящую. Не столь очевидно — у руси литовской. Она довольно долго будет отстаивать своё равноправие с литвой, а то и тщиться превратить литовское государство в русское, но в итоге тоже потерпит крах.
Хороший показатель того, где же в действительности находилась тогда Русь — состояние летописания. Контраст тут разительный. В той части Руси, которая признавала Навну и её Жругра, летописи велись во множестве городов, а на огромной территории, которая ранее подчинялась русской власти, а теперь вошла в состав Литвы и Польши, летописание, похоже, заглохло вообще. До конца 13 века велась хотя бы Галицко-Волынская летопись, а потом пустота. Лишь в 15 веке намечается возрождение летописания, да и то начинается оно с только что присоединённого к Литве Смоленска, который исторически, скорее, являлся частью той же Северной Руси. Причём сведения о прошлом там черпаются из новгородских летописей — то есть из привезённых всё с той же «Жругровской» Руси. Вот это показывает, сколь глубоким был разрыв с русскими (государственными, во всяком случае) традициями в Западной Руси. Летописание — дело сложное, трудоёмкое и дорогостоящее; чтобы им заниматься, нужно сознание важности родной истории — как у самих летописцев и переписчиков, так и у тех, кто обеспечивал условия для их труда. Как видим, сознание это вполне сохранялось именно в той части Руси, которая, платя дань Орде, сохраняла свою государственность. А не в той, которая избавилась от Орды ценой замены русской государственности на чужую.
И ещё два важных замечания насчёт тогдашнего использования имён Русь и русь.
Во-первых, теперь становится обычным наименование русью всего населения (славянского православного, конечно) такой-то территории. Окончательно уходит в прошлое ситуация, когда князья с дружинами — русь, а подчинённое им население называется как-то иначе. Во-вторых, параллельно с вышеописанным разобщением сохранялась и традиция именовать Русью все восточнославянские земли. В совокупности то и другое вело к постепенному распространению названия русь вообще на всё восточное славянство. Вот этом смысле русью равно именовались и те, которые крепко держались за русскую государственность, и те, которые от неё отреклись. Но народ Навны — только те, кто признаёт Жругра; ведь только таким людям она может вполне довериться, а не тем, кто рад убить её коня.
Поэтому в спорах о том, что такое Русь и что такое русь, русская богиня решительно придерживалась того мнения, которое преобладало в Северной Руси вообще и в Низовской земле особенно.
А где Навна — там и настоящая Русь.





ВЕК СТЕПНОЙ ХАОССЫ

С 1359 года в Орде началась, по выражению летописца, великая замятня. Джучиор быстро слабеет, от него откалываются дети, грызущиеся с ним и друг с другом, наводящие хаос и в самой Орде, и вокруг неё. А настоящей хозяйкой Поля и его окрестностей становилась вырвавшаяся на волю степная хаосса. Уицраорам приходилось под неё подстраиваться, искать её поддержки друг против друга.
С началом ордынской замятни совпало начало серьёзного кризиса в московском княжеском роду — в нём не осталось ни одного взрослого, только трое малолетних внуков Ивана Калиты. Старший — 9-летний Дмитрий Иванович. Если исходить из того, что верховная власть безоговорочно принадлежит московским князьям, то великим князем должен стать именно он. Но, разумеется, некоторые вспомнили, что московские князья присвоили себе монополию на великий стол не по закону, так что настал подходящий момент его у них отобрать.
Тут вся стратегия четвёртого Жругра подверглась серьёзнейшему испытанию, поскольку вылезла наружу её очень сомнительная с точки зрения традиции суть, заключавшаяся в том, что правят те, кто может, а не те, кому положено по закону. Тогда как народ уже несколько веков был убеждён, что править должны те, кто родились князьями, а прочим нечего лезть на вершину власти, а не то будет смута. Пока угодные Жругру князья захватывали великий стол не по старшинству или вовсе не по отчине — ещё куда ни шло, всё-таки это князья, а не невесть кто. И когда великий князь окружал себя не братьями и племянниками, а кем сочтёт нужным, — тоже терпимо, всё-таки сам он — князь. А тут так вышло, что даже верховная власть надолго попала в руки людей некняжеского происхождения. Правда, формальный глава государства — князь Дмитрий, просто другие правят до его совершеннолетия. Но регентство — явление, обычное лишь при прямом престолонаследии, а на привыкшей к лествичным порядкам Руси оно выглядело очень странно — и потому подозрительно. Считалось само собой разумеющимся, что кто княжит — тот на самом деле правит. При лествичных порядках почти никогда не случалось, что старший в какой-то ветви княжеского рода — малолетний. А уж чтобы право на верховную власть над Русью оказалось у ребёнка — такое стряслось впервые.
Но тут окончательно выяснилось, что московское боярство способно при необходимости управляться с верховной властью даже при малолетнем князе. Ставший опекуном Дмитрия митрополит Алексий (московский боярин родом) добился для своего князя великого стола. Получалась картина поистине символичная — митрополит с малолетним Дмитрием «на руках», — как русская церковь с самодержавием-младенцем.

А степная хаосса буйствовала всё сильнее. Поскольку никакой уицраор более не мог служить гарантом мира в этом регионе, Жругр волей-неволей начинал примерять на себя эту предначертанную ему Яросветом роль. Конечно, убеждался, что отнюдь не дорос. Ну и что? другие претенденты не лучше, так что посмотрим ещё.
Пока, впрочем, гораздо больше приходилось думать просто о выживании Руси в этой заварухе. Куликовская битва — победа Жругра над степной хаоссой, оседлавшей мамаевского джучиорида. Потом она перекинулась к другому джучиориду, связанному с Тохтамышем, — и с его помощью всё же сожгла Москву. И в дальнейшем никакому уицраору не удавалось сколь-нибудь надёжно обуздать хаоссу. Яросвет и Навна видели, что теперь она будет буйствовать, пока её не придавит Жругр — больше уже некому. А он в тех передрягах заметно окреп, и первенство Москвы на Руси никто более не мог всерьёз оспаривать. И теперь главной преградой для объединения Руси становилось не чьё-то прямое противодействие, а внутренние недостатки московской власти. Главный из них связан с самой сутью стратегии этого Жругра — она отставала от жизни.
Жругр недооценивал две силы, которые становились теперь решающими. Одна — московское боярство, уже способное возглавить Русь. Вторая — народ, ставший гораздо более христианским и готовый (пусть не весь, но значительная часть) подчиняться единой власти, если верит, что та — от Бога. Эти силы сходились на том, что власть в Москве должна переходить из рук в руки строго по наследству, — тогда она и будет восприниматься как власть от Бога. И это условие соблюдалось — потому что не случалось острых конфликтов между ним и стратегией Жругра, ставившей целесообразность над законностью. Но в конце концов возникла-таки ситуация, в которой этот изъян стратегии уицраора проявился в полной мере.






ВЛАСТЬ ОТ БОГА

В 1425 году умер Василий I, сын Дмитрия Донского. После него остался только 10-летний сын, тоже Василий.
— Он и должен занять престол, — сказала Навна Жругру. — Власть от Бога.
Жругр колеблется. Конечно, он тоже предпочитает, чтобы престол занимал тот, кто имеет на то законное право, — ему легче будут подчиняться. Но другие соображения могут перевесить — а они в данном случае налицо. Малолетний правитель — для уицраора большая проблема. В случае с Дмитрием Донским выбора не было, а сейчас ситуация иная — живы ещё братья Василия I, они-то вполне взрослые. Не лучше ли будет отдать власть старшему из них — Юрию? То, что на его стороне лествичное право, — аргумент ныне слабый, но тоже сгодится в дополнение к главному: государству нужен дееспособный глава.
— Целесообразность выше законности, — напомнил Жругр. — Яросвет мне с рождения это внушил, и ты подтверждала. Александру Невскому разве не потому власть вручили? И московские князья завладели верховной властью только на таком основании, вопреки всякому закону, разве не так? И ты была этому очень рада. А теперь ты же мне говоришь, что власть — от Бога. Как же от Бога, коли мы доселе сами ею распоряжались?
Вот вечное горе Навны — убеждать тех, кто глух к голосу планеты. Навна и сама неплохо слышит Землю, и верит Яросвету, который волю планеты растолкует гораздо полнее, но вот как всё это объяснить тем, кто застрял на прошлой Земле, мыслит прошлым? Жругр не чувствует, как меняется жизнь, а потому не понимает, что Навна вправе сейчас приказывать ему совсем не то, что велела раньше. Он не видит, что народный идеал изменился. Для Русомира небесная Русь — уже нечто действительно значимое, гарант конечной справедливости, превращающий зло преходящего мира сего в нечто малозначащее. Подчиняйся вышестоящему, не рассуждая, прав ли он, — и попадёшь в рай; если он неправ — будет гореть в аду, то есть Бог его накажет несравненно строже, чем это сделал бы ты. Русомир готов слушаться Жругра гораздо больше прежнего, но ему нужна уверенность, что власть — действительно от Бога. А Жругр этого не понимает.
— Но разве ты не хочешь, — спросила Навна, — чтобы народ воспринимал великого князя как Богом поставленного и повиновался ему беспрекословно?
— Хочу.
— А власть будут воспринимать как данную Богом, если только она переходит из рук в руки исключительно по праву рождения, а не человеческим произволом. А у нас как? Одни заменят великого князя на угодного им, другие скажут: эта власть от них, не от Бога, она о них будет заботиться, не о нас, мы её не признаём. Никогда такая власть своей для всех не станет.
Жругр, однако, колеблется. У Русомира и Властимира тоже не вполне твёрдое ещё мнение на этот счёт. Отсюда и раскол на Руси — одни за Василия, другие за Юрия, и в эту смуту влезают Орда и Литва, расширяют своё влияние на Русь. А со смертью Юрия суть смуты обнажилась окончательно. До сих пор она хотя бы внешне могла выглядеть как династическая коллизия — прямое престолонаследие против лествичного. Но со смертью Юрия этот вопрос был исчерпан: теперь Василий Васильевич — великий князь хоть по старому порядку престолонаследия, хоть по новому. Но старший сын Юрия Василий провозгласил себя великим князем — уже вообще без какого-либо законного основания.
— Вот она, твоя логика, — упрекнула Жругра Навна. — Хватайся за власть всяк кто хочет. Ладно, приоритет законности ты отрицаешь, но где тут хотя бы целесообразность, в чём смысл претензий Василия Юрьевича на власть, с точки зрения пользы для страны?
— Ни в чём, — ответил уицраор сумрачно. — Он меня неправильно понимает.
— Но ты погляди, как много сторонников он нашёл. Ни законности за ним, ни целесообразности, — а такое войско собрал; за ним хаосса, что-то слишком сильна она стала.
Жругр помог Василию II подавить этот мятеж, но изъяна в своей стратегии так и не признал.

Прошло 9 лет. Казалось, смут более не предвидится. Василий II — законный государь, и у него уже двое сыновей, так что пресечение рода маловероятно. Но в 1445 году Василия угораздило попасть в плен к казанскому хану. А это катастрофа.
— Я тебе сколько твердила, — говорит Жругру сокрушённая Навна, — что великий князь не должен сам водить войска — во всяком случае, без самой крайней необходимости, а тут её не было! Только не напоминай про Александра Невского или Дмитрия Донского, время уже не то.
Но «время уже не то» — аргумент, на уицраоров вообще слабо действующий.
— Великий князь должен делом подтверждать своё право на власть, — угрюмо оправдывается Жругр, сам подавленный произошедшим и, главное, предполагаемыми последствиями пленения князя. — А чем это можно доказать вернее, чем выигранной битвой?
— Да не должен он ничем доказывать право на власть, потому что власть его — от Бога!
— Это для людей не так уж важно.
Было не очень важно, а сейчас Русомир другой — и народ другой, словом, время не то… Не используешь свою главную опору.
Но не может Жругр по-настоящему это понять. И предлагает соответствующий его логике выход:
— Если за освобождение Василия затребуют слишком много, то лучше его низложить и не выкупать вовсе. Есть кем его заменить.
— Только не это! Его власть от Бога…
Но тут уже по кругу пошли; совсем не стало у Навны взаимопонимания со Жругром.

Свободу Василий II получил на тяжелейших условиях, прежде всего — обязался заплатить огромный выкуп.
— Зачем нам такой князь? — осерчала Дингра. — И так страна разорена, а теперь ещё и выкупай его.
— Вот именно, — поддакнул Жругр. — Проще его свергнуть, тогда и выкуп собирать незачем.
И с таким советом к Дмитрию Шемяке, второму сыну Юрия Дмитриевича.
Тот в сомнениях:
— Свергнуть? А дальше с ним что делать? К тому же у него два сына, они тоже имеют больше прав на престол, чем я.
— По лествичному праву ты их выше.
— Да кто нынче считается с лествичным правом?
— Сейчас ты можешь захватить всех троих, а там их как-нибудь убей потихоньку. И окажешься старшим в роду, законным великим князем.
У Дмитрия мороз по коже. А Навна ему:
— А ещё окажешься новым Святополком Окаянным, новым Бердибеком. Что значит «убей потихоньку»? Не могут сразу трое вот так быстро сами умереть, никто не поверит, что без тебя обошлось. А то, что станешь старшим в роду, — так добытое таким злодейством старшинство люди не признают. Есть в вашем роду ещё князья, вот кто-нибудь из них и свалит тебя, как Ярослав Святополка. И мы с тобой ещё на небесах свидимся, не забывай.
— А я не для себя, — оправдывается князь. — Я для спасения Руси от правителя, который её уже наполовину погубил и может угробить окончательно.
— Лучше заплатить выкуп, чем свергать законного государя и тем ввергать страну в смуту — она обойдётся куда дороже любого выкупа!
Дмитрий, посомневавшись, принял решение:
— Я его всё же свергну. Но не буду убивать ни его, ни детей. Даже в темнице держать не стану. Отправлю в ссылку, удел выделю какой-нибудь.
Теперь на него озадаченно смотрят и Навна, и Жругр. Да, Дмитрий выбрал некую середину, но никак не золотую. А золотой тут и нет, надо либо Навну слушать, либо Жругра.
Шемяка сверг Василия и, послушавшись настояний Жругра, ослепил.
Тут дружина Жарогора отступилась от Жругра, и от него отделился жругрит. Главное отличие его от отца — безусловное признание того, что власть — от Бога, а значит — люди не могут решать, кому править. Такую программу вложил в него Яросвет. До сих пор надеялся, что Навна как-нибудь доведёт эту идею до старого Жругра, а теперь уже в это не верил.

— Ты совершил преступление, какого до тебя Русь вовек не видала, — сказал Шемяке Жругр. — Даже с мелкими князьями так почти никогда не поступали, а чтобы с великим князем — и вообразить невозможно. И уже выглядишь невиданным злодеем. Так чего уж тебе терять, семь бед — один ответ, доведи дело до конца, истреби эту семью под корень… ну держи в тюрьме, хотя бы, только не выпускай! Ведь с ними и власть из рук выпустишь.
Но Дмитрий человек, и вокруг него люди, слишком трудно ему твёрдо следовать указанным уицраором путём, особенно когда Навна отговаривает. Дмитрий отправил Василия Тёмного с детьми в Углич, оттуда — в Вологду. Вроде как в ссылку, по сути же — выпустил на свободу. К ним тут же стали собираться их сторонники, и через полгода выгнали Шемяку из Москвы. А в ином мире жругрит скинул с трона Жругра.
— Я же предупреждал, — укорил Дмитрия уицраор. — Вот как тебе твоё милосердие аукнулось.
А Навна Шемяке уже ничего не говорила. Раньше надо было быть милосердным.
Русские боги короновали жругрита — пятого Жругра. Низложенный четвёртый Жругр несколько лет сопротивлялся, пока после убийства Шемяки не испустил дух.





ЖРУГР СТРАШНЕЙШИЙ

Так воцарился Жругр Страшнейший.
Хотите заглянуть в его душу — читайте Разрядные книги. Положение каждого в обществе определяется его верной службой государю московскому (какому именно — неважно, тут смена человека на престоле ничего не меняла, Жругр-то прежний). Причём положение передаётся по наследству — иначе тогда быть не могло; но ведь плохая служба (не говоря уж об измене) лишала места, а выдающаяся позволяла подняться в иерархии значительно выше своих предков. Это местническая система — она и обеспечила устойчивость новой власти.

Навна неустанно твердила Жругру, что он слишком прямолинеен, чрезмерно полагается на силу приказа. Государь не может управлять без умных и самостоятельно мыслящих советников. Жругр долго не соглашался. Ему нужна строго вертикальная организация общества. Он повелевает великому князю, тот в точности передаёт приказ ближайшим помощникам, те — ещё ниже, и в итоге приказ уицраора выполняется без искажений. Умные и самостоятельные советники царя — пятое колесо в такой вертикали, некое влияние сбоку — а ведь всё должно идти лишь сверху вниз. Подпавший под влияние советников государь, глядишь, начнёт править не так, как велит ему Жругр.
Однако со временем Жругру пришлось признать правоту Навны. Во-первых, он сам не так уж хорошо чувствует Русь (ничего не попишешь — уицраор ведь), а во-вторых, едва ли государь может оказаться столь умён, чтобы обходиться без советов. А обстановка требует от власти предельной эффективности, угрозы со всех сторон, так что отказ от услуг умных советников грозит уицраору гибелью. И получилось так, как предрекал Яросвет: обстоятельства придавили Жругра Страшнейшего к Навне, вынудили считаться с нею даже тогда, когда никакой надёжной сбруи для него у неё не было.
Так Навна оседлала и этого Жругра. Но очень уж норовистый конь. Любой из предыдущих Жругров, подчинившись Навне, в дальнейшем выполнял её указания без чрезмерных раздумий и был, в общем, доволен такой жизнью. Конфликтов, конечно, хватало, но они проистекали, большей частью, просто из различия природ собориц и уицраоров. Восстать против Навны такой Жругр мог, лишь если она начинала требовать от него чего-то явно противоречащее его догмам. А для Жругра Страшнейшего Навна, в сущности, так и не стала большим авторитетом. Просто они вместе выбирались из пропасти — он её вёз, а она помогала ему поддерживать взаимопонимание с Русью. Жругр воспринимал её всего лишь как ценную советчицу. Конечно, для неё это непривычно и неприятно, но иного от этого Жругра ожидать не приходилось.
Насколько великий князь прислушивался к самостоятельно мыслящим советникам — настолько и Навна влияла на Жругра, — если говорить очень упрощённо, то дело обстояло именно так.
Результаты союза Навны со Жругром сказались быстро. Великому князю подчинился Новгород. А это событие поистине эпохальное, для Навны ставшее причиной как великой радости, так и великих страхов. А затем победа над Ордой. Та после неудачной попытки хана Ахмата вновь подчинить Русь распалась на части уже окончательно. Правда, иные из этих частей были способны к серьёзным нападениям на Русь, но никак не к тому, чтобы попытаться её поработить.
Потом и Псков, Рязань, Смоленск вошли в состав единого Русского государства — то есть было наконец достигнуто то, что случилось бы гораздо раньше, не помешай Ясаор. Причём тогда это произошло бы в гораздо более мягкой форме. Но что там жалеть об упущенных возможностях — тем более что по грехам нашим их и лишились, а потому сетовать не на кого.
А в теремке Навны, к неописуемому её восторгу, закончилась эпоха целого сборища Русомиров и Дружемиров. Теперь бывший низовский Русомир — просто единый русский идеал, все прочие его ипостаси меркнут рядом с ним. А есть единый идеал — есть и русский народ как целостное соборное существо. Правда, Властимир от общего идеала сильно отличен, но это же идеал для очень узкого круга.
Такой вот полёт на Страшнейшем — восхитительный и страшный. Навна упивается успехами, то и дело мечтой улетает наверх, в рай над пропастью… и всё боится грохнуться с этого необузданного чудища и потерять всё достигнутое. Так что старается не ссориться со Жругром без крайней необходимости.
А ссориться есть из-за чего. Хотя бы из-за нравов внутри династии.
Её положение крайне двусмысленно. Будучи вырванной из княжеского рода, она очутилась в несвойственной ей атмосфере, можно сказать — у Жругра в зубах. Государь вознесён на недосягаемую высоту над всеми, включая родных братьев и вообще ближайших родственников, но над ним самим — свирепый Жругр, не то что прежний. Он сделал отношения внутри великокняжеской династии сильно похожими на отношения внутри династии уицраоров. Правда, любой уицраор мнит себя бессмертным и уж в любом случае не заботится о преемнике, а государь так не может. А забота эта может оказаться слишком уж тяжкой.
Возникла неопределённость с тем, кто законный наследник Ивана III — его сын Василий или внук Дмитрий (отец которого был старшим сыном государя и даже соправителем, но рано умер). И государю следовало выбрать одного, а участь второго — вечное заточение (впрочем, окажись им Василий, то за ним наверняка последовали бы и младшие братья). Иначе никак. Тут Иван III, как никогда, ощутил, сколь тяжела шапка Мономаха; она, пожалуй, может раздавить душу в лепёшку. Он вообще был отнюдь не кровожаден, даже чужих людей без необходимости не лишал ни жизни, ни свободы, а тут такой ужасный выбор. В итоге пожертвовал Дмитрием. Правда, великий князь объяснял свои опалы — сначала на Василия, а потом на Дмитрия — тем, что каждый из них вроде как строил интриги с целью устранения соперника. Но Навна понимала: даже если бы оба смиренно ждали решения государя, он и в этом случае должен был кого-то из них "списать в расход" — без всякой вины, просто для предотвращения смуты. Таков приказ Жругра. И самое ужасное для Навны заключалось в том, что этот приказ был совершенно правильным, сохраняющим мир и порядок на Руси, и что подобные приказы, несомненно, будут исходить от него и впредь, ведь династические коллизии, вынуждающие кого-то, мягко говоря, устранить, — дело обычное, такова жизнь. О мало-мальски человеческих отношениях внутри династии можно забыть.
Конечно, вера в загробное воздаяние сильно смягчала этот ужас. Да, погубили царевича Дмитрия без вины — но это же не настоящая гибель, на том свете он получит воздаяние за мучения, перенесённые по эту сторону бытия. Из чего не следует, что его дед непременно понесёт загробное наказание. Ведь если он сгубил внука, исходя из государственных интересов, то он прав даже и перед Богом. Отвечать на том свете ему придётся, лишь если самодурствовал, употребляя власть не на общее благо. А если рассмотреть деятельность Ивана Третьего с такой точки зрения, то надо признать, что едва ли он был по смерти плохо принят в Небесной Руси.
Несколько веков Русью управляли князья, для которых убийство другого русского князя, сколь бы далёким родственником тот ни приходился, сколь бы виноват ни был, сколь бы серьёзны ни были причины от него избавиться, считалось самым чудовищным преступлением, братоубийством. Борис и Глеб с небес за этим смотрят, может ли князь против них пойти? А тут на тебе: родного сына или внука замуруй на всю жизнь в каменный мешок (чем лучше убийства?), причём без вины, и ведь ты не то что имеешь право, а просто обязан так сделать.
Навна сначала пыталась хоть как-то состыковать с соборностью те отношения, которые складывались внутри правящей династии, но в итоге поняла, что тут уж точно сам враг рода человеческого на неё в упор уставился, и остаётся лишь отвести глаза, чтобы не сойти с ума.
— Я не буду никого учить тому, что можно погубить родного сына, внука или брата, да ещё и без вины, — сказала она Яросвету. — И то, что на том свете им воздастся, — сути не меняет. А какой пример народу подают? Если всякий будет вот так рассуждать, что давай-ка убью брата, я же его просто в счастливую вечную жизнь отправляю, так что это и не убийство вроде… что тогда начнётся? Нет уж, убийство остаётся убийством, и никакая вечная жизнь этого не отменяет. Я просто не могу такому учить. Самое большее, на что могу согласиться, так это на то, чтобы государь не был связан правилами соборности. Пусть династия будет вне соборного мира. Пусть Жругр сам воспитывает государей, а я не могу! И… и это всё ненадолго, так ведь?
— Надеюсь.

Княжеский вариант русского идеала, олицетворяемый Борисом и Глебом, чах на глазах. Династия равнялась уже не на него, а прямо на уицраора, тем самым уходя из под влияния Навны. А семья без присмотра Соборной Души — не семья. Деградация династии в течении одного-двух поколений гарантирована. Но пока с этим поделать всё равно нечего, а между тем польза от утверждения единовластия была столь велика, что на его теневые стороны даже Навна старалась смотреть поменьше. Воистину страшнейший этот Жругр — но как представишь, что из-за неладов с ним свалишься назад в пропасть, то желание спорить с ним сразу пропадает.





МИР ДЛЯ ВСЕХ

Нельзя сказать, что Русь тогда была явно сильнее бывших ордынцев. Войны шли с переменным успехом. Но наше преимущество заключалось в относительном внутреннем мире. За полтора века жизни Жругра Страшнейшего — ни одной полномасштабной внутренней войны. Никакие жругриты от него не отделялись, а серьёзных столкновений между своими собственными сторонниками этот Жругр не допускал. Тогда как на юге и востоке видим смертельную вражду Крымского ханства сначала с Большой ордой, затем с Ногайской, и прочие постоянные распри как между разными ханствами и ордами, так и внутри них. Хаосса гуляла там от души. Россия наступала на восток и юг, пользуясь этими раздорами, и несла туда тот самый хотя бы относительный мир, а люди это ценят. Придавив свою хаоссу, Жругр со знанием дела прижимал и степную. И всё более воспринимался как наследник Джучиора, новый гарант мира для всех народов как Руси, так и бывшей Орды. С той разницей, что способен обеспечивать мир для всех народов гораздо надёжнее, чем Джучиор.
Естественно, не только Жругр теперь гораздо более прежнего имел дело с другими народами, но и Навна. Тут надо уточнить, чем именно определяется связь людей с той или иной Соборной Душой, а значит — деление на народы. Суть не в том, что вот некая невидимая граница, по одну сторону которой — люди, связанные с одной соборицей, а по другую — с другой. Нет, граница эта вторична и весьма условна. А первично притяжение Соборной Души, её обаяние. Те люди, которых она притягивает к себе с такой силой, по сравнению с которой влияние других собориц ничтожно мало, составляют её народ — без всяких оговорок. Но бывает так, что человек не причисляет себя безоговорочно к какому-то одному народу, — тогда он испытывает на себе притяжение разных Соборных Душ. Раньше такое было знакомо Навне, большей частью, по тем славянам, которые то ли русские, то ли нет, — а таких всегда хватало. Они составляли обширную периферию русского соборного мира, притягиваемые и Навной, и другими соборицами. Теперь на этой периферии становилось всё больше вовсе не славян.
Углубляться в данную тему не буду. Об отношениях между русским народом и другими народами России в этой книге вообще говорится совсем мало. А вкратце так. Соборицы вечно разрываются между желанием жить в согласии между собой и привязанностью каждой из них к собственному народу. Бывает, что два народа воюют между собой и каждая соборица на стороне своего народа, так что тут уже война между самими соборицами. Гораздо чаще, однако, войны возникают вопреки их воле. Соборные Души считают друг друга сёстрами. И даже рассорившись между собой, всё равно воспринимают такую ссору как смертный грех, который так или иначе надо преодолеть, прийти к согласию, уступая друг другу, — тогда как кароссы гораздо меньше переживают по таким поводам, уицраоры же не переживают вовсе, а про хаосс и говорить нечего.
И чего Навна точно не желает, так это всеобщей русификации населения России. Ведь русифицировать другой народ — значит оставить его Соборную Душу без людей, выбросить её куда-то в пустоту. А уж поступить так с народом, который доверился Навне и её Жругру (а в глазах этих собориц, как и в реальности, именно Навна ответственна за то, чтобы Жругр заботился и об их народах, не только о русском) — нечто дикое, находящееся вовсе за границами морали Соборных Душ.
Вот так, в самом общем виде. На деле в отношениях между Соборной Душой, управляющей уицраором, и Соборными Душами других народов, входящих в управляемое этим уицраором государство, множество нюансов. Обрисовать их сколь-нибудь подробно — дело, для меня явно непосильное, так что и не берусь. Тут всего лишь повесть о Навне — именно русской Соборной Душе, а не учебник по истории России.

Поскольку из пропасти Навна со Жругром уже выбрались и теперь лишь закреплялись наверху, чтобы точно не покатиться назад, то потребность их друг в друге заметно сократилась, взаимопонимания поубавилось. Однако потом уицраору пришлось убедиться, что вольничать он начинает рановато. В 1547 году разразилось Московское восстание, наглядно показавшее, что юный Иван IV контролировать ситуацию в стране не способен.
— Объясни царю, — сказала приунывшему Жругру Навна, — что он должен расставлять по местам всех без исключения — начиная с себя самого. А то слишком высоко себя возносит. Меня он не слушается, так что сам его и вразумляй.
Жругр, испуганный перспективой большой смуты, вколотил государю смысл своего давнего уговора с Навной и необходимость его соблюдения. Царь поневоле поставил себя на место, отдав основную власть тем, кто в состоянии ею распоряжаться. Так сложилась Избранная рада, возглавляемая Алексеем Адашевым и протопопом Сильвестром.
Результаты недолгого правления Избранной рады впечатляют. Тут и глубокие внутренние преобразования, и завоевание Казанского ханства, а затем и всего Поволжья. Волга стала русской от истока до устья. Поле отрезано от азиатских степей, наша степная хаосса лишена подпитки из Азии и Жругр всё крепче берёт её за горло. Немного в истории периодов, когда за столь короткий срок было бы достигнуто столь многое.

Теперь в Мире времени Навна разогналась на Жругре до невиданной скорости. Полёт всё чудеснее — и всё страшнее. Потрясающие успехи — и страх, что всё может в любой миг оборваться. Жругр, вновь почувствовавший себя уверенно, стал вовсе своеволен, явно тяготится наездницей, да и царь, воспитанный Жругром, на него и смотрит, не на Навну.
А она чувствовала себя примерно как после низвержения Хазаора. Не потому, что Астраханское ханство находилось там же, где раньше центр Хазарии, что создавало буквальное сходство с главным походом Святослава. А потому, что Навна вновь поднялась в рай на вершине обрыва. Правда, в прошлый раз она определённо взошла на гору, поскольку достигла того, чего раньше не было. А ныне не столь однозначно. С одной стороны, Навна всего лишь выбралась из пропасти, поскольку восстановила то, что треть тысячелетия назад уже было, — защищённость Руси от внешней угрозы. С другой — по ходу дела приобрела немалый опыт полёта на, так сказать, безусловном георе, что в будущем очень пригодится. Иначе говоря, покаталась на драконе, толком его даже не приручая. И, несмотря на тревожные предчувствия, она сейчас в раю.


--------------------
Не пью, не курю, не смотрю телевизор, не пользуюсь Windows
Вернуться в начало страницы
 
+Ответить с цитированием данного сообщения

Ответить в эту темуОткрыть новую тему
( Гостей: 1 )
Пользователей: 0

 



RSS Текстовая версия Сейчас: 24.9.2019, 13:17