IPB

Здравствуйте, гость ( Вход | Регистрация )

 
Ответить в эту темуОткрыть новую тему
> Часть 9. В ПРОПАСТИ
Поделиться
IVK
сообщение 1.6.2019, 19:25
Сообщение #1


Профессионал
*******

Группа: Глоб. Модератор
Сообщений: 7531
Регистрация: 22.6.2009
Вставить ник
Цитата
Из: Онега
Пользователь №: 1352
Страна: Россия
Город: Не указан
Пол: Муж.



Репутация: 26


КРУШЕНИЕ

В азиатских степях завёлся монстр, какого свет не видывал. Уицраор, взявшийся объединить всех кочевников Великой степи для завоевания мира.
Его появление не стало для Навны полной неожиданностью. Ещё когда сотню лет назад половцы после поражений от Руси перешли к относительно мирной жизни, Яросвет как-то упомянул об одном побочном последствии такой перемены. Теперь половцы могут не бояться, что какие-нибудь новые пришельцы из Азии поступят с ними так, как они сами обошлись с печенегами и торками, а те — с ранее жившими в Поле кочевниками. Русь в случае чего непременно поможет половцам, не допустит их замены какими-то новыми азиатскими пришельцами. Потому что для Руси половцы по сравнению с незнакомыми кочевниками — то же, что чёрные клобуки по сравнению с самими половцами, то есть относительно свои. Получается, Русь, благодаря своей силе и связям с половцами, перекрыла длившееся две тысячи лет и казавшееся уже законом природы движение степняков с востока на запад. Что, конечно, хорошо, но имеет и оборотную сторону. Чем сильнее сдавливаются со всех сторон азиатские кочевники, тем больше они склонны к тому, чтобы забыть о межплеменных раздорах и сплотиться, чтобы совместно противостоять всем оседлым. А ведь кочевники евразийской степи по-прежнему оставались потенциально самой мощной военной силой на Земле, и если они объединятся — никому мало не покажется.
— Там может появиться уицраор, объединяющий кочевников не на основе родства или просто для грабежа, а на основе того, что все они кочевники, — сказал тогда Яросвет. — Нам с половцами сложно будет от него отбиться; мы не готовы ещё к такому повороту дела.
— Получается, мы сами же и способствуем появлению этого чудища, — опечалилась Навна.
— А что поделаешь? У всякого хорошего дела могут быть неизбежные побочные эффекты. И ведь не одна Русь сдавливает кочевников, другие оседлые цивилизации — тоже, так что степной суперуицраор и без нас может народиться.
— Словом, надо продолжать то, что делаем, да поживее. Чтобы, когда появится то чудище, у нас уже был Жругр, который сильнее его.
— Именно так.

Это предполагаемое страшилище порой вламывалось во сны Навны, как в детстве Кощей, и даже сильно на него смахивало — и видом, и производимым впечатлением. А теперь стало снился часто и делалось всё страшнее — потому что один из уицраоров на востоке становился слишком похожим на него.
Это монгольский уицраор Ясаор. Первопричина его рождения — необходимость пресечь беспрерывные войны между самими монголами и защититься от империи Цзинь. Но он быстро превращался в орудие Гагтунгра, который использовал его для того, чтобы подстегнуть движение к глобальной тирании, задействовав колоссальную военную энергию кочевников. Гагтунгр внушил Ясаору, что монголы смогут жить счастливо, лишь сплотив всех кочевников и покорив весь мир. Ясаор в это поверил, поскольку всё более убеждался, что он действительно сильнее всех на свете.
В 1223 году монголы (небольшая часть их сил) на Калке наголову разгромили объединённое войско Руси и половцев. Правда, затем они пока отошли в Азию, но ясно, что вернутся. Русь, давно привыкшая к тому, что она всех сильнее, оказалась в совсем иной реальности. Шансов отбиться у неё не было. Уместно напомнить, что Китай тогда по населению раз в двадцать превосходил Русь и там было два централизованных государства (вражда между которыми помогла монголам, но не в решающей мере), однако монголы Китай полностью завоевали, истребив большую часть его жителей. Объединившимся кочевникам Великой степи в то время вообще никто не мог успешно противостоять.
Но понять, что обстановка в мире столь резко и изменилась, могли совсем немногие.

И вот собранное со всей Монгольской империи войско во главе с Субедеем и Батыем, уничтожив Волжскую Болгарию, двинулось на Русь.
— Яросвет, что делать будем? — спросила Навна.
— Отбиться мы едва ли можем. Покориться без боя тоже не можем — никто этого не поймёт, мы же привыкли считать себя самыми сильными.
— Да, от такой непонятной капитуляции вся соборность посыплется.
— А значит, надо защищаться. И как знать, авось отобьёмся.
— Авось…
У Навны полное ощущение того, что скатилась в последние месяцы своей земной жизни. Это страшно, когда самый умный в мире человек не может сказать ничего, кроме «авось отобьёмся».
— Если не отразишь Ясаора, — сказала она Жругру, — то тебе смерть.
Да, это очевидно. Если Жругр и выживет в схватке с монгольским уицраором, то умрёт позже, потому что жить в подчинении у другого уицраора в принципе не может.
— Отражу, — ответил он. — Мне больше ничего не остаётся.
И сказал Юрию Всеволодичу:
— Я или прогоню монголов или погибну. И ты тоже. Со всей своей семьёй, вообще со всем потомством. Люди лишь тогда будут по-настоящему верить в победу, если увидят, что всё твоё семейство разделит их судьбу. Тогда может и победим.
Юрий в сомнении глядит на Навну. А та говорит:
— Такая у тебя судьба. Ты князь.

Монголы опустошили Рязанскую землю. Юрий собирал войско в северной части своих владений, а оборону Владимира и прикрывавших его с юга городов — Коломны и Москвы — поручил троим воеводам и всем троим своим сыновьям. Логично предположить, что командовали старые опытные воеводы, а присутствие княжичей требовалось скорее для поднятия боевого духа воинов. И семья Юрия, и семьи его сыновей остались во Владимире. Это не помогло, монголы взяли и Коломну, и Москву, и Владимир, и вместе со всеми погибло всё потомство Юрия. Потом на реке Сить монголы разгромили войско Юрия, пал и он сам.
Это первое столкновение монголов с Низовской Русью необычно обилием жертв именно «на самом верху». Под Коломной убили Кулькана, младшего сына Чингисхана, — случай почти уникальный, поскольку монгольские ханы вообще-то в боях лично не участвовали. Если это и случайность, то символичная — Коломна совсем недалеко от Москвы, которую тогда тоже спалили походя, но которую позже потомки Чингисхана узнают очень хорошо. А с русской стороны погибло семь князей и даже несколько княжеских семей. Для сравнения: во время разгрома монголами южной Руси и Центральной Европы не погиб почти никто из тамошних правителей. Рязанская и Низовская земли — исключение из этого правила, — тут с народом гибли и правители.

Навна чувствовала себя так, словно повторяется, невыносимо растянувшись, последний день её земной жизни. Заглянула в Мир времени и ужаснулась — Земля там уже где-то очень далеко и догонять её не на ком: Жругр ни на что не годен — ярость осталась, силы нет; словно медведь с рогатиной в боку. Что делать — мыслей никаких. Улетающая в будущее Земля превратилась в далёкую звезду — Яросвет опять стал для Навны маяком, только благодаря ему планета не теряется из виду вовсе.
— Ничего, — утешил Яросвет. — Земля добрая.
«Вот именно, — вмиг ожила Навна. — Земля добрая, она нас не бросит, какой-нибудь выход есть. Правда, я его не вижу. Но Яросвет умный, придумает, как мне выбраться. Правда, выбираться наверняка будет очень тяжело. Но я упрямая, всё равно выкарабкаюсь, хоть бы и за тысячу лет».
И почувствовала, что жизнь продолжается. Глянула на восток, в сторону Азии, и сказала:
— Ясаор, а я тебя не боюсь. И тебя, Гагтунгр, тоже.
Негромко так сказала — мало ли что. Но уверенно. И добавила:
— А потом мы вас всё равно прикончим. Потому что с нами Земля, мы для неё свои, а вы лишние.





ГЕОПОЛИТИКИ


Проникшись верой в конечную победу, Навна, однако, не представляла, что именно делать прямо сейчас. Дингра съёжилась от ужаса, и Русомир в полном замешательстве. И оба на Навну поглядывают вопросительно и умоляюще. А та, точно так же, — на Яросвета.
Яросвету в последние десятилетия приходилось мыслить по-новому — геополитически. Конечно, любой демиург и так геополитик, он следит за обстановкой на всей планете и свою деятельность рассматривает именно как службу Земле. Но сама деятельность каждого демиурга обычно локальна. У Яросвета она доселе не выходила сколь-нибудь существенно за пределы Руси с ближайшими её окрестностями. Не было такой необходимости. Яросвет был сосредоточен на развитии Руси, зная, что пока некому это развитие оборвать. Теперь появилась разрушительная сила глобального масштаба. Русь не могла уничтожить эту угрозу или хотя бы отвести её от себя. Но связавшийся с Гагтунгром Ясаор — смертельный враг самой Земли, а значит — мир полон его недругов, которым надо объединить свои усилия и долбить его с разных сторон кто во что горазд, раз уж один на один никто с ним не управится. Русь должна включиться в эту схватку глобального масштаба, в настоящую геополитику.
Напрашивалась мысль, что нужен союз всех христиан против монголов.
Христианский мир уже в силу географических причин был менее уязвим, чем другие крупные цивилизации. Западная его часть — настоящая природная крепость, овладеть которой кочевникам сложно (не зря Аполлон именно там обосновался). Имея столь надёжный тыл, христиане могли попробовать, сплотившись, отразить монголов. Но что это сулило Руси? Допустим, весь крещёный мир объединился против монголов (а попробуй ещё объедини), объявлен крестовый поход. Но дальше что? А ничего хорошего. Наступательная стратегия, успешно применявшаяся Русью против половцев, в данном случае была, с учётом географии и соотношения сил, немыслима. А оборонительная предполагала, что Русь будет всё время подвергаться нападениям монголов и притом присутствие католических войск на её территории станет постоянным, что уже сильно смахивает на оккупацию союзниками. Этакий хронический крестовый поход. Русь при таком раскладе превращалась из самостоятельной цивилизации просто в щит для католической Европы. Даже если он всё-таки сдержит степняков (что очень сомнительно), от Руси мало что останется.
— Нет уж, — сказала Навна, обнимая дрожащую Дингру. — Она такого не переживёт. Никакого крестового похода, буду всем это внушать. Но что вместо него? Ты мне объясни, как Дингру уберечь, я со всем соглашусь и буду помогать как только сумею. Будет Дингра — будут дети, а из них я выращу новых богатырей.
— А я о крестовом походе и не думаю, — заверил Яросвет. — Его другие замышляют, и ты должна иметь это в виду. А я собираюсь использовать внутреннюю противоречивость плана Ясаора. Сколь бы могуч он ни был, а на Земле стоит непрочно, не держит его Земля.

Да, Ясаор не понимал, за что взялся. Идея завоевания кочевниками всего мира была заведомо абсурдна. Они же безнадёжно уступали оседлой части человечества и по численности, и по ресурсам. Безусловно, объединение кочевников Великой степи означало создание войска, способного разгромить поочерёдно все оседлые цивилизации. Но только разгромить, не более того. Действительно же их подчинить, суметь управлять ими, оставаясь при этом кочевниками, невозможно, — а Яса Чингисхана требовала сохранять навеки кочевой образ жизни. Поэтому на деле монголы могли, при верности Ясе, лишь разорять относительно удалённые от степей земли, не имея возможности в них закрепиться — там же кочевать негде. Они при такой стратегии вообще были вынуждены не столько подчинять оседлое население, сколько истреблять, тем самым загоняя его в угол, вынуждая даже готовых сложить оружие снова за него браться. Причём огромный численный перевес оседлых делал полную победу кочевников над ними невозможной. Под видом борьбы за мировое господство получалось водворение мирового хаоса. А вот когда какая-то из оседлых цивилизаций дойдёт до такого состояния, что люди будут рады даже самой зверской тирании, если та хоть как-то их защитит, — тогда Гагтунгр предложит ей уицраора, уже на самом деле способного добиваться мирового господства. И тот, порвав в клочки Ясаора, разгромив для начала кочевников и тем доказав свою силу, затем начнёт постепенное завоевание всей планеты — теперь уже настоящее. Гагтунгр отлично понимал, что глобарх может опираться только на оседлое население, но Ясаора всячески убеждал в обратном — поскольку только обманом и мог того использовать. Дело в том, что Ясаор — ложный глобаор.
Настоящий глобаор — тот, кого Гагтунгр действительно хочет сделать глобархом или (если подчинение всего мира пока невозможно) хотя бы его локальным подобием. К примеру, Ахеменор или имперский Форсуф — настоящие глобаоры. Они продвигали идею Гагтунгра настолько, насколько позволяла обстановка, и тут налицо действительно союз Гагтунгра с тем или иным глобаором.
А смысл существования ложных глобаоров связан с тем, что, пытаясь утвердить идею глобархистской тирании как единственную основу мира и порядка, Гагтунгр стремится уничтожить любые конкурирующие идеи — чтобы люди могли выбирать лишь между глобархом (пока — глобаором) и хаосом. Поэтому Гагтунгр старается по возможности погрузить в хаос весь ещё не покорённый глобаором мир. А самое действенное средство для этого — взбесившийся уицраор. Надо убедить кого-то из уицраоров, что он может завоевать мир (хотя в действительности предпосылок для этого нет), — и он, гонясь за таким миражом, очень многое переломает. Это и есть ложный глобаор. Сам себя он мнит настоящим глобаором, имеет свою стратегию наведения порядка в мире (или его части), не сознавая её невыполнимости и не понимая, что на деле лишь усиливает хаос.
Первый имперский Форсуф и Ясаор — яркие представители соответственно настоящего и ложного глобаоров. Форсуф сразу решил, что расширит Римскую державу до пределов, которые пока преступать неразумно (а это, в основном, проведённые самой природой границы — большие реки, пустыни и тому подобное), и будет наводить порядок на этом пространстве. Это выполнимая программа. У Ясаора — невыполнимая. Главное различие между данными глобаорами не в том, что один стремился к немедленному мировому господству, а другой нет, — это вторично, в иных условиях могло быть иначе. Суть в ином. Форсуф — на самом деле союзник Гагтунгра, они оба заинтересованы в создании и процветании глобархистской империи — пока в Средиземноморье, а дальше видно будет; Гагтунгр готов сотрудничать с Форсуфом, в принципе, сколь угодно долго и допускает, что именно тот в итоге станет глобархом. Тогда как Ясаор является тараном в руках Гагтунгра, Монгольская империя изначально предназначена глобальным демоном для того, чтобы разворошить весь мир и сгинуть. Так что ложный глобаор — уицраор, которого Гагтунгр использует для погружения мира в хаос с целью расчистки пути глобаору настоящему.
Отношения настоящего и ложного глобаоров с хаоссами различны в корне. Для настоящего любые обитающие в его владениях хаоссы — безусловные враги. Хаос должен быть вовне, а под глобаором — порядок. Для ложного глобаора формально вроде бы так же, но если копнуть глубже, то обнаруживаем неустранимую зависимость его от своей хаоссы. Это хорошо видно, если приглядеться к отношениям между Ясаором и степной хаоссой. Сначала, правда, объединяя кочевников, пресекая их распри, он весьма последовательно давит степную хаоссу. Но вот мир между кочевниками обеспечен, любые угрозы со стороны оседлых цивилизаций устранены, более того — от них поступает обильная дань; короче говоря, степняки уже имеют всё, чего тогда реально могли достичь. Осознание этого постепенно настраивает их против продолжения завоеваний. Ясаор не сможет до бесконечности подзаряжать кочевников своей несбыточной мечтой и гнать их то на один край света, то на другой. Они могли мириться с лишениями и потерями, пока их вело за Ясаором желание надёжно обезопасить свои земли, жажда добычи, стремление расквитаться с оседлыми соседями за былые обиды да вера в то, что конечная победа близка. А насытившись уже захваченным, сведя старые счёты и видя, что обещанное полное покорение мира отодвигается в неопределённое будущее, они становятся куда миролюбивее. Войны по-прежнему алчет лишь самая беспокойная часть степняков, вечно склонная к насилию и грабежу, — люди хаоссы. Не имея возможности под железной лапой Ясаора разбойничать в степи, они видят выход в продолжении завоевания мира и готовы заниматься этим веки вечные — просто ради грабежа и своего личного возвышения. Вот такие люди теперь сбиваются вокруг Ясаора, их руками он подавляет недовольство остальных и гонит тех тоже на войну. Ясаору без хаоссы уже никуда, надёжных людей ему может дать лишь она, ведь даже с ранее поддерживавшими его степными соборицами и кароссами у него пути расходятся бесповоротно — им он больше ничего дать не может, теперь они жаждут мира. Такова судьба любого ложного глобаора — чем очевиднее становится его разлад с теми здоровыми силами, которые он раньше чем-то смог за собой увлечь, тем крепче к нему присасывается хаосса.
Степняки начинают отворачиваться от Ясаора, мечтать о более спокойных уицраорах, которые позволят им почивать на лаврах. Вопрос в том, когда народятся эти уицраоры, растерзают ли Ясаора раньше, чем он доведёт мир до такого состояния, что народится настоящий будущий глобарх. Естественно, демиурги всеми способами содействовали их появлению.
Яросвет опирался, кроме прочего, на различие между степняками. Кочевников Великой степи можно было весьма условно поделить на восточных и западных. Разница большая. Западные (по происхождению являвшиеся, в значительной мере, потомками скифов и сарматов, то есть дальних родичей славян) заметно уступали восточным в сплочённости и воинственности. Они могли стать ужасом Европы, лишь объединившись вокруг какой-либо пришедшей из азиатских степей орды — тех же гуннов или авар. Что касается половцев, то за два века жизни в Поле они превратились (при прямом содействии Руси) в типичных западных кочевников — умеренно воинственных и не особо стремящихся к единству. Желающих завоёвывать весь мир среди них находилось немного. Но у Ясаора с любым кочевником разговор короток: вступай в моё войско или я тебя убью. И вступают. А там постепенно осваиваются — и обнаруживают, что желающих перейти к мирной жизни и среди монголов немало. Даже среди самих Чингисидов. Прежде всего, это Джучиды — сыновья Джучи, старшего сына Чингисхана.
Это наглядный пример того, как Земля создаёт кольцо враждебности вокруг своего врага. Много ли общего между Джучидами и половцами? Но тем и другим Ясаор страшно мешает жить, гонит их на на ненужную им войну. И на такой основе они сближаются. А у половцев — давние связи с Русью, Джучиды же могут воздействовать изнутри на самую верхушку Монгольской империи, притягивать к себе и других тяготящихся Ясаором Чингисидов. Вот так ненависть к Ясаору объединяет совершенно чуждые друг другу силы.
От Ясаора отделился Джучиор — уицраор улуса Джучи. Унаследовав от отца его организаторские способности, он использовал их по-своему, не слушая Гагтунгра, — и стал союзником демиургов. Он настроился спокойно властвовать на востоке Европы и западе Азии. А потому намерен придавить степную хаоссу — если не всю, то хотя бы ту, что на западе Великой степи. Он не глобаор, ему хаосса ни к чему.

— Джучиор закроет Европу от Ясаора, — предрёк Яросвет. — Но для этого ему нужна поддержка половцев. А она обеспечена, если они увидят, что никакого крестового похода не предвидится, а Русь исправно платит дань, тогда они могут жить припеваючи. Если же вместо дани — беспрерывная война с Русью и католиками, то половцам ничего не остаётся, как сохранять верность Ясаору, чтобы он опять направил сюда свои основные силы и разгромил нас снова. Отсюда вывод: мы должны пресечь идею крестового похода на корню. Надо хорошенько уяснить: без Джучиора пропадём, а значит, ему надо платить. Пока так — а дальше видно будет.
Навна снова посмотрела на Дингру, выглядевшую столь же жалко, как в день их знакомства, — и уныло кивнула. Она сейчас тоже ощущала себя геополитиком — но это не радовало.





СПАСЕНИЕ ДИНГРЫ

От смертельно раненного Жругра отделились два жругрита. Оба сходятся в том, что дело плохо и надо от монголов откупиться, а не воевать до полной гибели Руси. Великий князь более не должен быть просто общерусским воеводой, он не обязан вести к победе там, где победа невозможна. Его дело — оценить соотношение сил и единолично принять решение — воевать или же лучше откупиться. Но к такому выводу жругриты пришли очень разными путями — поскольку сами очень разные.
Один из них просветлён Жарогором и усвоил от него необходимость стратегического союза с Джучиором, пусть и неравноправного. Ядро иерархии этого жругрита — новая дружина Жарогора. А она действительно совсем новая, на прежнюю не похожа, потому что нынешняя стратегия Яросвета не является логическим продолжением старой, а продиктована резко изменившейся обстановкой. Потому и Жарогор стал заметно иным.
Другой жругрит ориентирован на Русомира и мыслит узко. Битва Земли с Ясаором для него заслонена частностями, он рассматривает происходящее как нагромождение случайностей и допускает любой поворот дела. В том числе считает вероятным самое приятное — что монголы вдруг уйдут домой и всё вернётся на круги своя. Но пока противиться монголам нет возможности — это и он признаёт.
Жругриты без особого труда разделались с отцом и вступили в схватку между собой — тянули людей каждый к себе.
Погибшему Юрию Всеволодичу наследовал его брат Ярослав. Он встал на сторону жарогоровского жругрита и принялся, согласно замыслу Яросвета, устранять угрозу с запада.
Если всеобщий крестовый поход пока лишь предполагался, то тевтонские крестоносцы давно уже налицо. Правда, Тевтонский орден был создан против прибалтийских язычников, но теперь мог найти себе иное применение.
В 1240 году рыцари взяли Псков. Захват какого-либо крупного русского города иноземцами — такое вплоть до монгольского нашествия казалось невероятным (разве что Галич в последние десятилетия переходил из рук в руки, но там своя логика развития событий, не такая уж русская). И во Псков крестоносцы вошли лишь благодаря тому, что там у них нашлись сторонники — некий Твердило со товарищи. А смысл в чём? Рассматривать эту историю как попытку присоединения Пскова к Ордену нелепо. Псков слишком чужой для Ордена, чтобы находиться в его составе добровольно, а удерживать его насильно — для крестоносцев задача явно не по плечу. А ведь монголы в это время громили южную Русь, Польшу, Венгрию и другие соседние страны, и вполне могли ударить по Ордену. А Орден и так стоит как на болоте (местное население — чужое для него), и удар монголов вполне мог его вовсе утопить. Не до завоеваний тогда было крестоносцам. Да, они хотели вступить и в Новгород, и во Владимир, и в Киев, — чтобы совместно с русскими сторонниками продолжения борьбы против монголов превратить Русь в тот самый щит для католического мира. И использовать его, пока не разобьётся в щепы. Даже если основной целью было не это, а подчинение и окатоличивание Руси — всё равно оно могло сколь-нибудь успешно идти только под знаменем борьбы с монголами и только при поддержке значительной части населения Руси.
Поддерживаемый Яросветом жругрит решительно противодействовал таким планам, а русомировский, беспрерывно оглядываясь на колеблющегося Русомира, сам вместе с ним колебался. И не доверял католикам, и использовать их против монголов хотел. Все шатания новгородцев и псковичей в это время отражают эту сумятицу в головах Русомира и его жругрита. Тогда как Александр Невский, твёрдо следуя стратегии жарогоровского жругрита, пресёк эту затею, освободив Псков и разгромив крестоносцев на Чудском озере.

А в Монгольской империи после смерти великого хана Угедея надолго воцарилась неопределённость. Потомки сыновей Чингисхана — Джучи, Чагатая, Угедея и Толуя — не могли поделить власть, а их раздоры переплетались с противостоянием Ясаора и быстро крепнущего Джучиора. Угедеиды и Чагатаиды держались за Ясаора, а значит, за войну до покорения всего мира. Джучиды с Джучиором хотели отделиться и жить спокойно — что делало Европу недоступной и для Ясаора (разве что потом через Ближний Восток до неё доберётся). А Толуиды советовали Ясаору не ссориться с Джучиором: ну не пускает в Европу — и ладно, займёмся пока Азией, а там увидим. В сущности, Толуиды отрывали Ясаора от Гагтунгра — ведь тому мировой хаос нужен, а не только азиатский. Возненавидев Джучиора, Гагтунгр всячески натравливал на него Ясаора, а тот колебался — и надо бы растерзать непокорного сына, но с ним нелегко совладать, не разумнее ли пока в самом деле сосредоточиться на Азии? До междоусобной войны дело не доходило, поскольку основная масса монголов хотела или продолжать завоевания или жить мирно, но никак не резать друг друга. Монгольское войско большей частью топталось на месте, но такое не могло длиться вечно, и вопрос о том, куда эти полчища в итоге двинутся, мало кому в тогдашнем мире был безразличен.
Ярослав Всеволодич отправился в Орду (Улус Джучи), упрочил связь с Джучиором. Но тот избегал прямого конфликта с Ясаором и отправил Ярослава к нему для утверждения. Ярослав поехал в Каракорум, где был встречен вроде хорошо, но вскоре отравлен вдовой Угедея. Ясаор тоже осторожничал в отношениях с Джучиором, потому, вопреки своему обыкновению, не стал казнить неугодного князя открыто, а убрал втихаря.
Теперь великим князем стал младший брат Ярослава Святослав. Но ни он, ни двое следующих за ним по старшинству князей не устраивали (видимо, оттого что слишком прислушивались к Русомиру) жарогоровского жругрита. Он желал возвести на великий стол Александра Ярославича, который и возглавлял дружину Жарогора. Но Александр на четвёртом месте в иерархии потомков Всеволода Большое Гнездо, то есть ни малейшего законного права на великий стол пока не имеет. Сам дать ему власть жарогоровский жругрит не в состоянии, так что обратился за помощью к Джучиору. Но тот опять не посмел решить вопрос без Ясаора. Надо посылать и Александра в Монголию — чтобы и его там убили? Джучиор отправил с ним его брата Андрея, который в иерархии низовских князей был и вовсе пятым. То есть, отстранив трёх старших претендентов, Джучиор всё же предоставил окончательный выбор Ясаору, чтобы его слишком не злить. На сей раз тот хотя бы выпустил князей живыми и даже пожаловал Александру Киев и Новгород, но ведь важнее всего тогда было владимирское великое княжение, а его получил Андрей. А он, как видно по дальнейшим событиям, — приверженец русомировского жругрита.

Тут уместно сказать о переменах в рядах династии русских уицраоров.
Монгольское нашествие оказалось смертельным для трёх из четырёх сыновей (псевдожругритов не считаю) второго Жругра. О гибели низовского Жругра сказано выше, а его смоленский и черниговский братья были настолько связаны с Киевом, что с его крушением не смогли приспособиться к новой обстановке и быстро испустили дух. Остался волынский — вернее, уже галицко-волынский. Этот и без Киева мог жить и во время разгрома монголами его владений вёл себя осмотрительнее, чем низовский Жругр. Он не требовал от князя Даниила отбиться или погибнуть, тем более — со всей семьёй. Никто из этого княжеского рода при нашествии не пострадал. И далее жругрит тоже не требовал от Даниила обеспечить Руси прочный мир и к идее антимонгольского крестового похода относился терпимо. В чём сходился с упоминавшимся уже своим низовским племянником — русомировским жругритом. Даниил Галицкий и Андрей Владимирский замышляли войну против Орды, налаживали связи с католическим миром.

Но тем временем Джучиор пересилил-таки Гагтунгра, перетянул Ясаора на свою сторону. В земном мире это выразилось в том, что Толуиды при поддержке Джучидов сломили сопротивление Угедеидов и Чагатаидов. Глава Толуидов Монкэ с помощью Батыя стал великим ханом, после чего они истребили особо воинственную часть монгольской элиты.
Видя, как свирепствовавшим когда-то на Руси ханам и нойонам ломают хребты и забивают глотки камнями, Навна с удовлетворением заключила:
— Вот за это я Джучиору страшно благодарна, успокоил меня хоть немного. Как-то легче после этого ему дань платить… всё-таки и наше серебро тоже помогло отогнать Гагтунгра от Ясаора.
И перекрестилась:
— Прости меня, Господи, но я не могу не радоваться их участи… и даже жалею, что казнили только этих, надо бы гораздо больше.
Трудно всё-таки Соборной Душе быть образцовой христианкой. Желание отомстить за своих всё равно сильнее любых евангельских заповедей. Даже если бы всё сводилось к мести. На деле тут ещё и нечто гораздо более весомое. Казнили как раз тех людей, на которых в огромной мере держался весь замысел Гагтунгра по использованию Ясаора как глобального тарана. Срезали верхушку, через которую Гагтунгр эффективнее всего влиял на Ясаора. Теперь глобальный демон воет волком в бессильной ярости, а Земля рада — и все настоящие земляне с нею вместе.
— Ясаор сюда уже не вернётся, — заверил подругу Яросвет. — Силы у него ещё много, но шавва иссякает. Он увязнет в Азии, а скоро заведутся и другие ясаориды, берущие пример с Джучиора, — и конец Ясаору.
«А значит, Дингра спасена, — подумала Навна. — А это главное».
И тут же укорила себя за то, что радуется за свою кароссу больше, чем за спасение всей Земли от страшной беды. Ну не получается мыслить последовательно геополитически.





НА ВЕРХНЕМ ДНЕ

Теперь, когда Дингра в относительной безопасности, Навна могла сосредоточиться и поразмыслить над долгосрочной стратегией. Сначала отправилась в свой Мир жизненного пути. Выглядит тот тоскливо: рай на вершине годы, к которому она уже третий век идёт и до которого вроде не так далеко оставалось, пропал из виду. Никакого целенаправленного развития Руси сейчас быть не может: нельзя всерьёз обустраивать страну, если всё может в любой момент перечеркнуть внешняя сила, с которой не сладить.
Нет защищённости — и люди не знают, что делать, как вообще жить. Раньше с этим было ясно. К примеру, если Новгород способен избегать внутренних распрей и вести разумную внешнюю политику, то это вполне обеспечивало его безопасность. То же относилось к другим крупнейшим городам, а в значительной мере — и к более мелким. А согласие между князьями обеспечивало мир на Руси в целом. Словом, благополучие людей явно зависело от их способности мирно уживаться друг с другом. Живите правильно — и будете жить хорошо. Сколько бы ни бывало исключений из этого правила, оно оставалось правилом, пока Русь была достаточно защищена от вмешательства извне.
А теперь оно нарушилось, из-за чего вся соборность повисла в воздухе, изрядно оторвавшись от реальной жизни, в которой согласие между князьями, городами, внутри городов более отнюдь не обеспечивало благополучия. Потому что надёжно защититься от степняков всё равно не было уже никакой возможности. Для тех же, допустим, ростовцев главным условием нормальной жизни стало не их единство и не способность поддерживать хорошие отношения с другими городами и с князьями, а то, как Жругр поладит с Джучиором. Словом, жизнь стала непонятной, ход её уже как-то не очень зависел от действий людей.

Получается, Навна очутилась в огромной яме, вырытой на её жизненном пути Ясаором. И теперь там осматривается. Ясно, что стряслось ещё не самое худшее. Ведь во дне пропасти зияет другой, вовсе бездонный провал, — вот куда Навну вообще-то хотели скинуть, разорив Русь дотла. Но эта угроза миновала — во всяком случае, надолго, и Навна удержалась на, так сказать, верхнем дне пропасти, уже и тому рада. Теперь пора поразмыслить над тем, как отсюда выбраться. Разумеется, не назад, надо пересечь эту прорву. Так что дальний её край — как бы ещё одна райская гора. В том смысле, что тоже неприступный с виду обрыв, на вершине которого то, что по сравнению с нынешним положением можно считать раем. Вот только, увы, сейчас для Навны рай — не достижение некой невиданной высоты, а всего лишь возрождение того, что ещё недавно казалось обыденным, — защищённости Руси от внешних врагов.
Сначала надо определиться насчёт Джучиора. Да, на верхнем дне Навна удержалась с его помощью. Ему ведь нужна богатая Русь — чтобы дани брать побольше. Сбрасывать Навну на нижнее дно он не хочет, но и выпускать из пропасти — тоже. Ему нужно, чтобы она спокойно жила тут, на верхнем дне. И ей действительно ничего лучшего не остаётся, пока только Джучиор способен держать на цепи степную хаоссу.
Сама по себе та не может быть смертельной угрозой для Руси, поскольку ввиду своей хаотичной натуры не способна достаточно организовать кочевников. А вот если хаосса заставила уицраора плясать под свою дудку, то получается тот самый Кощей-Аваор или вроде того. Правда, аваоров Русь тоже давно не боится. Но Ясаор открыл собой новую генерацию степных уицраоров — ясаоридов, обладающих гораздо большими организаторскими возможностями, чем их предшественники аваоры. Джучиор — враждебный хаоссе ясаорид. Но если он с нею снюхается или же будет свергнут другим ясаоридом, который с нею заодно, то возникнет страшная угроза всей Европе, а Руси особенно.
С одной стороны, это похоже на то, что было ещё до первого Жругра, — опять враг гораздо сильнее нас. Но тогда Русь была маленькая — и могла спрятаться в лесу. Сейчас она большая, ей лесом не прикрыться, только Джучиором.

Доселе Навна полагала, что знает, как надо оберегать Русь от угроз любого рода. Ведь это зависит от русских князей, от руси вообще или, в крайнем случае, от других славян, которых она тоже неплохо понимала. Судьба Руси вершилась большей частью в русском же соборном пространстве — а кто знает его лучше Навны? И вот всё изменилось.
Возникла совершенно новая сила — ордынцы. Это не народ — народов в Орде много; ордынцы объединены не вокруг какой-либо Соборной Души, а вокруг Джучиора. Они оценили Джучиора по достоинству, страшатся его исчезновения, — вот что самое главное, вот что делает невозможным возврат к прошлому. Если даже Джучиор сгинет, ордынцы захотят ему подобного. Ещё бы — Джучиор установил на огромном пространстве относительный мир, устранил внешние угрозы и даже обеспечил приток дани извне, — как такого не ценить? Каковы были отношения степняков (тех же половцев) с Русью раньше и каковы стали сейчас — огромная разница. Нет, прошлого не вернуть. А самый актуальный вопрос ныне в том, на цепи степная хаосса или на уицраоре верхом.
— Настоящее решение одно, — сказал Навне Яросвет. — Жругр должен сам придавить степную хаоссу. Надо его этому учить. А пока пусть помогает Джучиору держать её на привязи.
Иначе говоря, в конечном счёте русская власть должна обеспечить внутренний и внешний мир не только для Руси, но и для восточных соседей. Такую перспективу Навна обсуждала с Яросветом и до монгольского нашествия — но лишь как отдалённое будущее, а пока браться за это они не помышляли. Дело в том, что тогда Жругр должен стать другим, гораздо более сильным и самостоятельным, а управлять таким Навна ещё далеко не готова. Но теперь потребность в именно таком Жругре стала настоятельной: пока его нет, будем зависеть от Джучиора. Так что готова Навна или нет к приручению того будущего грозного Жругра, а обзаводиться им придётся.
А чем он будет отличен от всех прежних Жругров? Да просто тем, что вполне геор.
Снова перед Навной рисунок, где на верхнем уровне Жругр, а на нижнем — народы. Когда-то Яросвет, решив, что Жругру положено быть непременно геором, предполагал, что всё будет как на этой схеме. Но уже при появлении первого Жругра возникла и доселе сохраняется важная поправка: коренная Русь, средоточием которой является Новгород, по большому счёту не подвластна Жругру. Так что на этой картинке Новгород где-то в стороне. Навна дрожащей рукой (ведь это воистину страшно) передвинула свой любимый город туда, в нижний слой. Что получается?
«Раз без такого Жругра теперь никуда — значит он будет, такова судьба», — подумала она, возносясь в очередное светлое будущее, где она верхом на таком необычном Жругре. Она приказывает ему объединить все силы Руси против степняков. Жругр передаёт приказ великому князю — и по мановению руки того со всей Руси собирается огромное войско, которое сокрушает Орду. А почему Навна не боится дать такую власть великому князю? Потому что люди здесь гораздо ближе к своей Соборной Душе, чем в современности. Каждый, подобно Навне, переживает за всю Русь, готов всем для неё пожертвовать. В такой атмосфере не может случиться, что власть под видом организации борьбы с Ордой начнёт прокручивать какие-то свои делишки и тем всё погубит. Во-первых, народ не позволит, а во-вторых, власть — тоже часть народа, власть имущие настроены так же, как народ, и сами не желают уклоняться от верного пути. А потому Орда обречена. А освободив Русь, Жругр берёт под свою опеку также бывшие ордынские земли и обеспечивает благоденствие тамошним народам, и никакой Джучиор или кто-то ещё им отныне не нужен. Теперь безопасность Руси точно обеспечена.
И всё это благодаря чёткому разделению сфер деятельности Соборной Души и уицраора. Владения Навны — над владениями Жругра, это два не перемешивающихся слоя — как оно и должно быть в идеале. В своём слое Жругр хозяин, и потому приказы великого князя беспрекословно исполняются всеми, — не то что в современности. Именно это обеспечивает Руси единство, а значит — даёт огромную силу.
Да, столь свободный в своих действиях Жругр надёжно защитит Русь… — «если я не буду ему мешать», — подумала Навна, и мысль эта вдавила её обратно в настоящее. Здесь владения Соборной Души и уицраора очень даже пересекаются. Есть верховная власть, выполняющая волю уицраора, — и есть различные силы, с ним не особо считающиеся. Вообще-то, в идеале власть на Руси должна быть одна, всякого рода параллельные ей властные — к тому же вооружённые — структуры излишни. Но именно в идеале — то есть когда Навна сможет полностью доверять Жругру. Поскольку в реальности доверия мало, то как раз такие параллельные структуры и являются самым действенным средством усмирения впавшего в буйство уицраора.
И главнейшая из таких сил — Новгород. Пока его огромные владения неподвластны Жругру, тот не может свободно распоряжаться и остальной Русью. Ведь, что бы Жругр ни стал делать, всегда найдутся недовольные, а для них Новгород — готовый центр притяжения. Пока Новгород не подчиняется великому князю, сильной власти на Руси не бывать и ордынское иго не скинуть — это Навне ясно как белый день. Как ясно и другое: если прямо сейчас Новгород вдруг покорится великому князю — станет только хуже, возникнет деспотия, которая примется терзать Русь, а вовсе не освобождать её от Орды. Потому что русский народ не готов к единовластию, недостаточно един со своей Соборной Душой, люди слишком склонны действовать, исходя из личных интересов, а не из блага Руси. Пока Навна не научится надёжно контролировать власть только своими соборными средствами, через душу каждого человека, без независимого Новгорода никуда.
С веками соотношение сил между Новгородом и верховной русской властью неуклонно менялось в пользу последней. Давно прошли времена, когда Новгород назначал киевских князей, а на Низовскую землю смотрел как на свой придаток. Теперь великий князь — в той самой Низовской земле, и понемногу подчиняет себе Новгород. Истинный смысл таких перемен Навне очевиден: чем более русский народ един со своей Соборной Душой, тем лучше ей через людей управлять Жругром, а значит — тем более сильного Жругра Русь может себе позволить. А чем сильнее Жругр, тем меньше воли неподконтрольным ему силам — Новгороду, в первую очередь.
Причём раньше всё это Навну беспокоило не слишком сильно. Русь успешно развивалась, по мере чего росло влияние Соборной Души на народ — и потребность прямого вмешательства Навны в сферу деятельности уицраора снижалась. Когда-нибудь потребность эта вовсе сойдёт на нет, Навна будет распоряжаться в своём верхнем слое, Жругр — в своём нижнем. Следовательно, при спокойном развитии страны проблема постепенно разрешилась бы без всяких экстренных мер.
А теперь придётся дать Жругру полную волю в его сфере ещё до того, как Навна научится им хорошо управлять. Непривычная и жуткая постановка вопроса. Навна привыкла, что необходимым условием полёта на Жругре является её способность его контролировать, восполняя недостаток соборных средств более грубыми. Это казалось само собой разумеющимся. А теперь надо от тех грубых средств отказаться ещё тогда, когда соборных явно не хватает. Но тогда получается полёт на неуправляемом Жругре? Это как вообще? Залезть на дикого коня, чтобы он тебя — даже если не сбросит — таскал куда ему вздумается?
— Яросвет, а управлять таким Жругром как, на что опереться?
— На то, что ему деваться тоже некуда. Он родился в пропасти и с мечтой вылезть наверх. Тебе без него отсюда не выбраться, но и ему без тебя — тоже. Он будет держаться за тебя не меньше, чем ты за него. Вы придавлены друг к другу жизнью, у вас одна мечта, — вот в чём дело.
А ведь и вправду — прежние Жругры такой беды не знавали; они рождались свободными от власти других уицраоров. А этот хоть и держится за Джучиора, но всё равно страдает от своего подчинённого положения, мечтает обрести свободу. Подчинение Джучиору для него гораздо тягостнее, чем — пока предполагаемое — служение Навне, так что не станет Жругр её сбрасывать.

Теперь хотя бы ясно, что делать. Тут, в пропасти, Навна трепещет перед степными монстрами, а там, наверху, в светлом будущем, снисходительно их озирает, восседая на Жругре, который ещё сильнее их. А то, что он будет столь ужасен… да ладно, любой Жругр уже по определению пригоден для того, чтобы Навна на нём ездила, такова судьбы династии Жругров, а потому на стоит бояться. Всё будет как надо… мы ведь всех сильнее. Мы с Землёй.
И Навна улетела в то чудесное будущее — покататься на своём всемогущем Жругре среди свирепых степных уицраоров, нисколько их не боясь. Ощущения непередаваемые… и сколь же страшно возвращаться оттуда в явь.





ПОКАЯНИЕ

Управлять таким Жругром Навна сможет, лишь если народный идеал станет гораздо лучше. И вот она прогуливается по теремку, разглядывая весь многоединый идеал, а Русомира особенно, размышляет, по каким направлениям сейчас следует совершенствовать соборность. Мысли невесёлые — очень уж сильно жизнь корёжит планы Навны.
Вообще-то, конечно, развивать соборный мир следует гармонично, без перекосов. Чем выше русская культура, тем легче людям достигать взаимопонимания со своей Соборной Душой, а значит — тоже проникаться пониманием Руси как целого и заботой о ней. Навна всячески старается, чтобы было как можно больше таких людей, мыслящих столь согласно с нею. Однако жизнь часто вынуждает — это Навна ещё в земной жизни усвоила, нянча непослушных деток, — предпочитать более правильным средствам воспитания более грубые, но доходчивые. А сейчас обстоятельства её так прижали, что придётся решительно делать ставку на самое эффективное из имеющихся в её распоряжении средств — идею загробного воздаяния.
Конечно, русской богине куда приятнее просвещать и просветлять каждого человека, нежели манить его райским блаженством и стращать адскими муками. Однако сейчас приходится выбирать то, что действеннее. Чтобы освобождать власть от земных ограничений, надо надеть на неё узду небесную, а достаточно быстро этого можно достичь, только заставив всех воспринимать загробное воздаяние гораздо серьёзнее.
Главная беда власти — непонятные приказы. Конечно, их тем меньше, чем лучше народ и чем совершеннее государственная машина, но с корнем эту беду не вырвешь. Всегда возможно такое, что начальник приказывает подчинённому что-то непонятное (или даже кажущееся вовсе неправильным, а то и в самом деле неправильное), — и подчинённый обязан повиноваться. Пока власть ограниченная, эта проблема не слишком чувствительна. Но с усилением власти открывается страшный простор как для произвола с её стороны, так и для тотального недоверия к ней со стороны низов — вплоть до полного отказа её поддерживать, до отрицания русской власти вообще. Сгладить проблему возможно, лишь если каждый верит, что за гробом получит своё в зависимости от того, насколько хорошо выполнял свои обязанности «в мире сём». Только тогда начальник будет остерегаться приказывать что попало, а подчинённый станет выполнять приказы, не задумываясь об их правильности. То есть приказы будут без искажений доходить от Навны через Жругра и великого князя до непосредственных исполнителей и действительно выполняться. Когда один приказывает, что ему лично выгодно или просто приспичило, а второй думает, как бы отвертеться, — это одно. Когда оба знают, что на том свете первого спросят за правильность приказа, а второго — за его добросовестное исполнение, — это совсем другое.
Но чтобы человек ещё в земной жизни исходил из того, что каждый получит воздаяние лишь в жизни вечной, он должен по-настоящему верить в жизнь вечную… а многие ли в неё верят настолько, чтобы ради неё жертвовать земным? И через триста лет после своего крещения Русь жила в основном чисто земными заботами и понятие о справедливости по-прежнему было привязано к «миру сему». Все соглашаются, что Святополк Окаянный в аду и поделом, но это как-то отвлечённо, а вот то, что он не сумел удержать добытую злодействами земную власть и что она досталась мстителю за убитых им братьев, — это гораздо понятнее, весомее. В такой атмосфере твёрдое единовластие невозможно. Оно мыслимо лишь при всеобщей готовности терпеть действительные и мнимые несправедливости от вышестоящих, исходя из того, что всё это суета сего бренного мира, а на том свете каждый получит по заслугам.
Словом, Навна ощущала необходимость как бы второго, куда более глубокого крещения Руси — и себя самой тоже, получается.

Навна печально разглядывала теремок. Выглядит он мрачно. Никогда ещё русская богиня не была настолько оторвана от русского народа, даже от самого русского идеала. Сейчас она остро чувствует, насколько русское мы, вершиной которого является она сама, отлично от русского мы, на вершине которого Русомир.
Те мы, которые равняемся на Русомира, ставим превыше всего своё право оставаться такими, каковы есть, жить так, как привыкли. Правда, мешает такому самоуспокоению то, что Русомир сам не верит в своё совершенство, сквозь него всегда просвечивает куда более идеальный Земомир. А те мы, которые непосредственно соборны с Навной, чувствуем ещё и её страх за оказавшуюся под угрозой гибели Дингру и для спасения кароссы готовы жить по-другому, стать другими.
А какими другими? В данную эпоху — более христианами, так сказать.
Главнейшими точками соприкосновения русского соборного мира с миром физическим теперь становятся монастыри. Монастырь — символ искупления грехов, а ордынское иго, как внушала Навна — за грехи наши. Следовательно, избавление от него достигается искуплением грехов, переходом к действительно христианской жизни, с искренним отказом от того, чтобы за свои добрые дела требовать награды непременно уже в земной жизни.
Если смотреть в корень, то так оно и было; тут не искажение истины, лишь некоторое упрощение. Объяснение постигшей Русь беды одной короткой фразой «за грехи наши» было, в сущности, совершенно верным. Ведь Навна начала предыдущее восхождение в Мире жизненного пути ещё за четверть тысячелетия до появления монголов, но вершины достичь не успела — потому что поднималась медленнее, чем следовало. А почему? Люди жили не столько её мечтой, сколько своими частными интересами, со всеми вытекающими отсюда раздорами, да добавим сюда ещё лень, косность, пьянство и прочее. Говоря обобщённо, именно всевозможные грехи тормозили и искажали развитие Руси. Будь русская соборность более способна сплотить народ, направить к единой цели, развитие шло бы быстрее, и, возможно, к моменту нашествия монголов Русь уже была бы в состоянии его отразить — или, во всяком случае, достаточно быстро перестроиться, чтобы обрести такую возможность. Навна, казнясь за это столь дорого обошедшееся промедление (ну кого ещё Соборная Душа может более всех винить в недостатках своего же соборного мира, как не саму себя?), действительно ощущала себя страшной грешницей и жаждала искупить грехи. В каком-то смысле сама ушла в монастырь, растворившись в русских монастырях. И это покаянное настроение русской соборицы передавалось народу. Но в очень разной мере, конечно. Большинство долго противилось новому настрою своей Соборной Души, держалось за старую, привязанную к «миру сему» соборность. И многие лучше всех понимавшие Соборную Душу люди уходили в монахи, чтобы самим своим образом жизни доказывать всем, что блага этого бренного мира ничего не стоят и не надо за них держаться, тем более — пытаться у кого-то их отбирать.
Осмысление ордынской напасти как расплаты за грехи, а искупления их как средства избавления от ига, — образец соборной логики. Ведь на деле сам по себе переход Руси к действительно христианской жизни не избавлял от Орды; но он расчищал путь к созданию сильного государства, которое и сокрушит Орду. А по соборной логике вместо промежуточной цели сразу указывалась конечная и выходило, что искупление грехов само по себе покончит с игом. Так понятнее и воодушевляет больше. Это похоже на то, как Волх считал, что само по себе превращение Руси в цветущую многолюдную страну обеспечит победу над хазарами, — ошибался ведь, только ошибка это большого вреда не приносила, поскольку касалась отдалённого будущего.




ПО ДНУ ПРОПАСТИ

Обезопасив себя со стороны Ясаора, Джучиор тут же разделался с русомировским жругритом, а жарогоровский получил власть над северной Русью. В мире людей это выразилось в том, что Александр Невский с ордынской помощью стал великим князем Владимирским, а Андрей бежал. Русские боги короновали своего жругрита — четвёртого Жругра.
Союз его с Джучиором был прочен, поскольку стоял на твёрдом фундаменте: Джучиору нужна русская дань, Жругру — мир для Руси, и он готов за это платить. Жругр строил отношения со степью строго через Джучиора, не желая иметь дела с иными тамошними силами — ни с другими уицраорами-ясаоридами, ни с возможными детьми самого Джучиора, ни со степной хаоссой. Для него главное, чтобы в степи было спокойно. В свою очередь, Джучиор старался общаться с Русью именно через Жругра, поскольку сильно опасался иных русских (и вообще европейских) уицраоров — те могли пресечь поток дани.
Союз Джучиора со Жругром отражался, к примеру, в том, какие отношения сложились с Ордой у рода Всеволода Большое Гнездо. От столкновения с Ясаором этот род, как уже упоминалось, пострадал необычайно сильно. А вот Джучиор потомков Всеволода не казнил вообще. Ордынцы не раз убивали своих же ханов, тем более — вельмож (а те по рангу соответствовали русским младшим князьям), также в Орде было казнено нескольких русских князей из других ветвей княжеского рода, к Жругру отношения не имеющих. Но из многочисленных потомков Всеволода Большое Гнездо за первые 80 лет после Батыева нашествия ни один не был убит в Орде.
Однако, твёрдо опираясь на дружину Жарогора и на Джучиора, этот Жругр никак не мог достичь того, в чём нуждался более всего, — дружбы с Русомиром. Ведь тот по-прежнему не понимал, что тоже должен помогать сдерживанию степной хаоссы. Правда, он несколько присмирел после неудачи с выдвижением своего жругрита, однако всё равно верил, что Орда недолговечна и скоро мир вернётся в состояние, в котором пребывал до монголов, — и тогда Русь легко освободится. Любое известие о каких-либо непорядках в Орде Русомир воспринимал как начало её краха. Так мыслит русский идеал — и таково общее настроение народа. В том числе и большинства князей — ведь Властимир в этом смысле един с Русомиром. А значит, старшим в их роду вполне может оказаться как раз человек, настроенный таким образом, то есть — враждебный Джучиору и Жругру. О первой такой проблеме, возникшей после смерти Ярослава Всеволодича, уже говорилось. Подобное, несомненно, будет повторяться и впредь — пока Русомир (а с ним Властимир) не поймёт: надо не надеяться, что «Бог переменит Орду», а самому становиться ближе к Богу, чтобы Орда исчезла.
Главнейшим полем боя между Жругром и Властимиром стала семья Александра Невского. Сам Александр как глава дружины Жарогора твёрдо проводил линию Жругра — а вот его сыновья были ближе к Властимиру. Впервые это наглядно проявилось, когда старший из них, Василий, даже возглавил новгородскую оппозицию отцу и в итоге оказался у него в плену. Открытое выступление сына против отца — явление в русском княжеском роду исключительное. Но если Жругр тащит князей в одну сторону, а княжеский идеал вкупе с народным — в противоположную, то всё возможно.
После смерти Александра великий стол должен был занять — на сей раз законно, поскольку оказался уже старшим, — его брат Андрей, вернувшийся к тому времени на Русь. Но очень уж неугоден он Джучиору и Жругру — хотя бы из-за своего прошлого. Его решили обойти. Правда, следующий по старшинству сын Ярослава Всеволодича — Ярослав Тверской — тоже подозрителен, поскольку был приверженцем русомировского жругрита вплоть до гибели того, да и позже долго противодействовал новому Жругру и Джучиору. Всё-таки ярлык на великое княжение выдали ему — возможно, ввиду того, что никого вполне надёжного среди имеющих хоть какое-то право на великий стол не было — в этом смысле Александр не оставил преемника. Потом Ярославу наследовал самый младший его брат Василий, а тому — старший сын Невского Дмитрий. Тут уже всё строго по лествице; казалось, в этом плане жизнь входит в старую домонгольскую колею.

Эпопея Ясаора между тем завершилась. Он успел опустошить значительную часть Азии, прежде чем был разорван другими своими детьми, бравшими пример с Джучиора. Конечно, Ясаор чудовищно потряс весь мир — но гораздо меньше, чем рассчитывал Гагтунгр. Более всего удручало глобального демона то, что христианский мир хоть и сильно пострадал, но избежал тотального разгрома.
Однако и во владениях Джучиора не всё шло ладно. Степная хаосса поддерживала отколовшегося от него Ногаора — уицраора орды Ногая, обосновавшегося на западе Поля и досаждавшего всем соседям. Не вдаваясь в детали сложных отношений между хаоссой, Ногаором и Ногаем, отмечу лишь главное для Руси: возникла перспектива замены довольного жизнью, сытого данью Джучиора хищным уицраором. Сам Джучиор подчинится хаоссе или будет убит Ногаором — или ещё кем, — второстепенно, в любом случае Руси угрожало повторение Батыева нашествия.
Это очевидно Яросвету, Навне, Жругру, — но не Русомиру. Он считал любую смуту в степи благом: чем степняки организованнее, тем опаснее, и раз пошли у них нелады, то надо это использовать. По такой логике, высвобождение степной хаоссы полезно.
Старшими из русских князей тогда были сыновья Невского — Дмитрий и Андрей (Василий к тому времени умер). Оба, следуя логике Русомира, так или иначе старались использовать ордынскую смуту — а в итоге устроили на Руси великую усобицу. За борьбой между ними — переплетение личных и групповых интересов с надеждой на крушение Орды. Сыновья Невского играли с огнём — и он очень сильно опалил Русь. Апогеем стала Дюденева рать 1293 года, когда ордынцы опустошили большую часть Низовской земли. Тут вволю погуляла оседлавшая Джучиора степная хаосса — при активной помощи своей русской сестры. Дингра воет волчицей, Навна вразумляет Русомира как только может. Потом Джучиор сумел-таки загнать обратно в нору степную хаоссу и восстановить в Орде порядок. Надежды Русомира растаяли — получается, его упования привели лишь к громадным бессмысленным жертвам. Самоуверенности у него заметно поубавилось, он гораздо больше прежнего стал прислушивался к Навне и Жругру, но настоящего перелома в его сознании не произошло — всё равно надеялся, что «Бог переменит Орду».

В теремке Навна учит Русомира и Властимира, а в Мире жизненного пути бредёт по дну пропасти, невыносимо медленно продвигаясь к её дальнему краю, через всяческие завалы, временами утыкаясь в тупики. Не бывало ещё, чтобы кого-то из Жругров ей приходилось приручать столь долго.

На дальнейшее развитие событий сильно повлияли династические обстоятельства.
После смерти всех сыновей Александра Невского великий стол, по лествичному праву, переходил к их двоюродному брату Михаилу Ярославичу, князю Тверскому. Причём у старших сыновей Невского (и это, пожалуй, косвенный результат развязанной ими усобицы, которая выбила из жизненной колеи и их семьи) не осталось мужского потомства. У самого младшего Александровича — Даниила Московского — сыновья были, но он умер, не достигнув старшинства. Так что потомки Невского, по закону, стали всего лишь ещё одной боковой ветвью княжеского рода, имеющей право на какой-то удел, но никак не на верховную власть. Вообще, сложилась ситуация, какая бывала редко, — после Михаила Ярославича великое княжение должно перейти по лествице не к кому-то, а к его же сыновьям, и далее остаться исключительно за его потомством. Кстати, к тому времени великие князья давно уже предпочитали жить не во Владимире, а каждый в своих отцовских владениях, так что фактически столица как бы бегала из города в город, само понятие столицы стало весьма условным. Теперь, с закреплением великого стола за тверской ветвью княжеского рода, Тверь должна была превратиться в постоянный центр Руси.
Однако Яросвет, Навна и Жругр уже тогда считали, что такой постоянной столицей должна стать Москва. Потому и русская церковь очень рано поддержала притязания московских потомков Александра на объединение Руси — ещё тогда, когда шансы Москвы на победу в такой борьбе выглядели сомнительными. Тесный союз общерусской церкви с Москвой налицо уже тогда, когда она была всего лишь одним из центров, претендующих возглавить всю Русь. Сначала перенос русской митрополии в Москву — а уж потом превращение Москвы в признанный политический центр Руси.
Дружина Жарогора к тому времени была тесно связана с родом Александра, а потому теперь стала собираться вокруг остатков его рода, а значит — в Москве. Жругр принялся продвигать на великий стол старшего из Даниловичей — Юрия. Это явно противоречило обычаю. Да, в прошлом князья иной раз захватывали верховную власть не по старшинству, но чтобы вовсе не по отчине — такого почти никогда не случалось. И ордынские ханы никогда не вручали ярлык на великое княжение тому, чей отец не был великим князем.
Деятельность Юрия Московского — наглядный пример того, как действует Жругр, русскими богами коронованный, но Навной не управляемый. Юрий начал правление с убийства пленного рязанского князя, а потом убил и Михаила Тверского. Со времён Святополка Окаянного на верховную власть над Русью ещё никогда не претендовал человек, столь похожий на него своими делами. Да и прочие его действия выдают в нём человека без всякой морали. В итоге его собственноручно зарубил сын Михаила Дмитрий Тверской (за что сам вскоре был казнён ханом). Теперь старшим в роду Александра Невского стал брат Юрия Иван Калита.
Вскоре произошло вдохновлённое Русомиром восстание в Твери, которая затем была в наказание разгромлена ордынским войском.





РУСЬ МОСКОВСКАЯ

Тверь догорает. Навна говорит Русомиру:
— Ты уже девяносто лет надеешься, что Бог переменит Орду. Ещё столько же будешь ждать? Уж на что я люблю помечтать, но ты даже меня превзошёл… вот только мои мечты обычно сбываются, а твоя пустая. Ты лучше со мною вместе мечтай, так надёжнее.
Конечно, Русомир не хочет тянуть ещё девяносто лет. И никогда не хотел. Он всё время чает, что ещё немного — и иго падёт. А оно не падает. И он уже не возражает Навне. Он вообще сильно изменился, заметно сдвинулся из земного мира в небесный, всё определённее воспринимает ордынское иго как расплату за грехи и сознаёт свою неправоту в затянувшемся раздоре со Жругром. Ещё какое-то время глядел на тверской пожар, вспомнил и Дюденеву рать, и прочие ужасы последнего столетия, и наконец ответил:
— Да, я согласен. Это всё за мои грехи. Не Орда должна измениться, а я сам.

С помощью Русомира и преображающегося вслед за ним Властимира Навна оседлала-таки четвёртого Жругра и начала на нём догонять улетевшую страшно далеко вперёд планету.
Один из верных признаков возобновившегося полёта на Жругре — прекращение войн из-за верховной власти над Русью. Почти столетие с момента вокняжения Калиты в московском княжеском роду вообще не было усобиц, только несколько небольших кратковременных конфликтов, разрешённых без кровопролития. Власть переходила из рук в руки строго по закону. Хотя монополия Москвы на верховную власть была достигнута вопреки праву, она утвердила законность в порядке престолонаследия, отсутствовавшую почти с самого Батыева нашествия. Вроде парадокс. Он выглядит ещё рельефнее, если вспомнить, что непосредственный предшественник Ивана Калиты на московском столе — Юрий Данилович — являл собой самое крайнее воплощение той предшествующей смутной эпохи, по части беззакония и аморальности превзойдя всех её деятелей. И вдруг сразу после него московский княжеский род становится образцовым с точки зрения традиционных княжеских идеалов.
А объясняется это прекращением вражды между Жругром и Властимиром. Они больше не тащат князей каждый к себе, не рвут их пополам, требуя сделать выбор — по-княжески жить или по-русски. Властимир признал, что князю положено действовать по обстановке, исходя из выгоды Руси, а не из традиций, — теперь это и по-княжески, и по-русски, так что изводиться не из-за чего. Потому и не случается больше такого, что старший в роду — враг Жругра. Отныне в московском роду правил всегда тот, кто в данное время старший, и ни разу не случалось, чтобы он явно не справлялся со своими обязанностями. Столь долго терзавшее Русь противоречие между законностью власти и её адекватностью исчерпано.

С изменением народного идеала стал намного быстрее меняться и народ. Утверждалось понятие о земной жизни как всего лишь подготовке к жизни вечной, из чего вытекало, что смысл земной жизни вовсе не в том, чтобы в ней побольше наслаждаться и поменьше страдать, а в том, чтобы прожить её правильно. Причём тогдашняя обстановка вынуждала в представлении о правильной жизни делать акцент на лояльности русской верховной власти, а таковой признавалась только московская.
Причём теперь под христианством стало определённо пониматься именно православие. В былые времена Русь, по большому счёту, стояла в стороне от церковного конфликта Рима с Константинополем, почти никак не отгораживалась от католиков, то есть воспринимала христианский мир как единый. Теперь православность стала всячески подчёркиваться. Отчасти потому, что углубление религиозности заставляло более серьёзно относиться и к спорам о том, исходит ли Святой Дух также и от Сына, как и к другим подобным вопросам, — от этого же зависит спасение души. Но ещё более, пожалуй, потому, что различием вер подчёркивалось различие интересов, обозначались пределы того, что на практике подразумевалось под крещёным миром, своим миром. От Византии и прочих православных стран Русь была отделена даже чисто географически. От католического мира теперь уже всерьёз отделялась конфессионально. Таким образом, на деле получалось, что крещёный народ — это население Руси, поскольку католики — вроде как не настоящие христиане, а нерусские православные где-то далеко, какое-либо действенное сотрудничество с ними (скажем, военный союз) всё равно невозможно. Иначе говоря, на практике понятия Руси и христианского мира чуть не полностью сливались. Притом русский соборный мир, всё более проникаясь православием, сам на него активно влиял, на Руси шло обрусение самого православия — под ним всё более подразумевали именно русский его вариант (а нерусское православие вроде как не вполне настоящее). Пока оно было усвоено поверхностно, полуязыческий народ воспринимал его как вроде бы греческую веру. А теперь оно всё определённее рассматривалось как русская вера.
А в таком случае и представление о рае сливалось с небесной Русью. И верность русской власти превращалась в одно из условий спасения души.

И вот Навна летит на Жругре — но далеко не все её понимают. Ещё явственнее становится раскол между северо-востоком Руси, где Навна — своя, и юго-западом, где её влияние гораздо слабее. Там её уговор со Жругром не находит одобрения, и тамошнее население постепенно вовсе отворачивается от самой династии Жругров. Жругру противопоставляют уже не жругритов, а вовсе нерусских уицраоров, — пусть власть будет нерусская, лишь бы давала людям возможность жить по-русски. Но такая логика страшно искажает, урезает само понятие русского образа жизни. Тут русскость отрывается от русской власти, предполагается, что власть — явление вовсе нерусское, и нечего русским к ней прикасаться. Рассуждая подобным образом, люди разрывают связь с Навной, поскольку отвергают её право летать на Жругре, пытаются лишить её смысла жизни. Получается, так сказать, конфессиональная русь, поскольку её самосознание связано, прежде всего, с православием — но не с православной, русской властью. Лишь бы самим сохранить православие, а власть пусть будет какой угодно, — вот какой идеей конфессиональная русь отгораживается от руси настоящей. Наглядный пример из литературы — Тарас Бульба. Он привык к польской власти и жил бы под ней и дальше, не начни та покушаться на православную веру. Тарас — яркий образец как раз конфессионального русского человека, готового служить чужой власти при условии её веротерпимости, тогда как настоящие русские категорически не признают никакой власти, кроме русской.
Конфессиональная русь и стала главной опорой новому уицраору — Литвугру, первоначально опиравшемуся на литовцев. Он сильно напоминал первого Жругра, так как тоже стремился объединить славян против установленной степняками власти. Но тот Жругр действительно достиг цели, потому что Яросвет вложил в него соответствующую тогдашней обстановке программу. А сейчас ситуация отличалась в корне. Даже если бы удалось как-то разгромить Орду, это только выпускало на волю степную хаоссу и открывало путь в Европу азиатским кочевникам. Если уничтожение Хазарского каганата в самом деле освободило славян, то разгром Орды только навредил бы — эпоха не та. Так что Литвугр — эпигон первого Жругра.
При всей своей видимой мощи Литвугр чувствовал себя не вполне уверенно. Углубление христианизации Руси очень усугубило его врождённый недостаток, заключавшийся в том, что изначально он опирался на язычников-литовцев, а стремился подчинить (и даже, в значительной мере, уже подчинил) православных славян. А обстоятельства настоятельно требовали принятия христианства. Но выбор в пользу православия в тех условиях неизбежно вёл к обрусению литовцев, что тех, само собой, не устраивало, так что он взорвал бы государство. Оставалось принять католичество, а это всего лишь другой, менее очевидный и более растянутый, но столь же верный способ самоубийства Литвугра, поскольку тот оказывался в безысходном разладе с православным большинством населения своей державы. Конфликт можно было до поры до времени сглаживать веротерпимостью, но нельзя преодолеть. Литвугр в тупике, разумный выход из которого в том, чтобы сосредоточиться на объединении родственных литовцам балтских племён, оставив славян в покое. Но Литвугр этого не видит и нацеливается на совсем иное: уничтожить живой пример православной власти, то есть Московскую Русь. Чтобы православной государственности как явления попросту не было (в Восточной Европе, по крайней мере; или вообще нигде, поскольку православные государства на юге уже трещали под натиском османов), чтобы православие считалось «хлопской верой», с государственностью несовместимой. Словом, Литвугр настроился убить Жругра как опаснейшего конкурента.

Для восточных славян получался выбор между верностью русской государственностью, не желавшей ввязываться в борьбу с Ордой, и попытками избавиться от Орды путём подчинения Литве или Польше.
С этим прямо связана развернувшаяся тогда борьба вокруг того, кто имеет право звать себя русью (русским народом), а свою землю — Русью (Русской землёй). Именно в ту эпоху данный вопрос запутался уже донельзя, так что даже изложить его суть непросто, слишком много разных значений приобрели слова Русь и русь. Но попробуем разобраться.
Сложившееся за сотню лет до Батыя представление о Руси как только Среднем Поднепровье теперь сохраняется, видимо, разве что на самой этой территории. За её пределами мнения на этот счёт меняются — и дробятся. Изучение летописей и других тогдашних источников под таким углом зрения озадачивает.
В северных (как низовских, так и новгородских) источниках видим, что теперь Русью в узком смысле начинает именоваться уже Низовская земля; что касается Новгорода, Пскова, Рязани, то по недостатку данных трудно сказать с уверенностью, насколько на них распространялось это название; скорее, они рассматривались как русская периферия; ядро Руси в данном смысле — определённо Низовская земля. К примеру, если говорится «все князья русские», то имеются в виду именно низовские князья, потомки Всеволода Большое Гнездо.
А в галицко-волынской летописи налицо склонность именовать Русью именно Галицко-Волынскую землю. Наконец, позднее подобное видим и у подчинившейся литовцам части восточных славян. Достаточно глянуть хотя бы Супрасльскую летопись (или ей родственные): там русью именуется население Смоленской и Полоцкой земель (пожалуй, с тенденцией распространить это название на всех православных Литовского государства). Эта русь в тех летописях чётко отделяется как от москвы, то есть жителей Низовской земли (это уже, естественно, после того, как там возвысилась Москва), так и от литвы — литовцев. А те, кого эти летописи именуют москвой, были склонны называть литвой не только этнических литовцев, но и всё население Литовского великого княжества вкупе.
Таким образом, сложилось несколько устойчивых групп населения, каждая из которых претендовала называть себя — и только себя — русью, а свою — и только свою — землю Русью. Называя именно себя русью, каждая из этих групп тем самым провозглашала именно свой образ жизни истинно русским.
Но в чём причина столь глубокого раскола? В отношении к русской государственности. К Жругру, иначе говоря. И к Навне — куда она без коня?
Северная группа руси насмерть стояла за сохранение русской государственности. Пусть даже пока приходится платить дань Орде, но власть на Руси должна быть русская и вооружённые силы — русские, а где не так — там уже не Русь, и кто согласен жить под чужой властью, терпеть иноземную оккупацию, — те не русь.
А остальные группы, пытавшиеся монополизировать имя руси и Руси, собственную государственность постепенно утратили. В галицко-волынской Руси это наиболее ясно — подчинившись Польше, она постепенно выродилась в Русское воеводство, которое поляки ещё несколько веков именовали Русью — своего рода пародия на Русь настоящую. Не столь очевидно — у руси литовской. Она довольно долго будет отстаивать своё равноправие с литвой, а то и тщиться превратить литовское государство в русское, но в итоге тоже потерпит крах.
Хороший показатель того, где же в действительности находилась тогда Русь — состояние летописания. Контраст тут разительный. В той части Руси, которая признавала Навну и её Жругра, летописи велись во множестве городов, а на огромной территории, которая ранее подчинялась русской власти, а теперь вошла в состав Литвы и Польши, летописание, похоже, заглохло вообще. До конца 13 века велась хотя бы Галицко-Волынская летопись, а потом пустота. Лишь в 15 веке намечается возрождение летописания, да и то начинается оно с только что присоединённого к Литве Смоленска, который исторически, скорее, являлся частью той же Северной Руси. Причём сведения о прошлом там черпаются из новгородских летописей — то есть из привезённых всё с той же «Жругровской» Руси. Вот это показывает, сколь глубоким был разрыв с русскими (государственными, во всяком случае) традициями в Западной Руси. Летописание — дело сложное, трудоёмкое и дорогостоящее; чтобы им заниматься, нужно сознание важности родной истории — как у самих летописцев и переписчиков, так и у тех, кто обеспечивал условия для их труда. Как видим, сознание это вполне сохранялось именно в той части Руси, которая, платя дань Орде, сохраняла свою государственность. А не в той, которая избавилась от Орды ценой замены русской государственности на чужую.
И ещё два важных замечания насчёт тогдашнего использования имён Русь и русь.
Во-первых, теперь становится обычным наименование русью всего населения (славянского православного, конечно) такой-то территории. Окончательно уходит в прошлое ситуация, когда князья с дружинами — русь, а подчинённое им население называется как-то иначе. Во-вторых, параллельно с вышеописанным разобщением сохранялась и традиция именовать Русью все восточнославянские земли. В совокупности то и другое вело к постепенному распространению названия русь вообще на всё восточное славянство. Вот этом смысле русью равно именовались и те, которые крепко держались за русскую государственность, и те, которые от неё отреклись. Но народ Навны — только те, кто признаёт Жругра; ведь только таким людям она может вполне довериться, а не тем, кто рад убить её коня.
Поэтому в спорах о том, что такое Русь и что такое русь, русская богиня решительно придерживалась того мнения, которое преобладало в Северной Руси вообще и в Низовской земле особенно.
А где Навна — там и настоящая Русь.





ВЕК СТЕПНОЙ ХАОССЫ

С 1359 года в Орде началась, по выражению летописца, великая замятня. Джучиор быстро слабеет, от него откалываются дети, грызущиеся с ним и друг с другом, наводящие хаос и в самой Орде, и вокруг неё. А настоящей хозяйкой Поля и его окрестностей становилась вырвавшаяся на волю степная хаосса. Уицраорам приходилось под неё подстраиваться, искать её поддержки друг против друга.
С началом ордынской замятни совпало начало серьёзного кризиса в московском княжеском роду — в нём не осталось ни одного взрослого, только трое малолетних внуков Ивана Калиты. Старший — 9-летний Дмитрий Иванович. Если исходить из того, что верховная власть безоговорочно принадлежит московским князьям, то великим князем должен стать именно он. Но, разумеется, некоторые вспомнили, что московские князья присвоили себе монополию на великий стол не по закону, так что настал подходящий момент его у них отобрать.
Тут вся стратегия четвёртого Жругра подверглась серьёзнейшему испытанию, поскольку вылезла наружу её очень сомнительная с точки зрения традиции суть, заключавшаяся в том, что правят те, кто может, а не те, кому положено по закону. Тогда как народ уже несколько веков был убеждён, что править должны те, кто родились князьями, а прочим нечего лезть на вершину власти, а не то будет смута. Пока угодные Жругру князья захватывали великий стол не по старшинству или вовсе не по отчине — ещё куда ни шло, всё-таки это князья, а не невесть кто. И когда великий князь окружал себя не братьями и племянниками, а кем сочтёт нужным, — тоже терпимо, всё-таки сам он — князь. А тут так вышло, что даже верховная власть надолго попала в руки людей некняжеского происхождения. Правда, формальный глава государства — князь Дмитрий, просто другие правят до его совершеннолетия. Но регентство — явление, обычное лишь при прямом престолонаследии, а на привыкшей к лествичным порядкам Руси оно выглядело очень странно — и потому подозрительно. Считалось само собой разумеющимся, что кто княжит — тот на самом деле правит. При лествичных порядках почти никогда не случалось, что старший в какой-то ветви княжеского рода — малолетний. А уж чтобы право на верховную власть над Русью оказалось у ребёнка — такое стряслось впервые.
Но тут окончательно выяснилось, что московское боярство способно при необходимости управляться с верховной властью даже при малолетнем князе. Ставший опекуном Дмитрия митрополит Алексий (московский боярин родом) добился для своего князя великого стола. Получалась картина поистине символичная — митрополит с малолетним Дмитрием «на руках», — как русская церковь с самодержавием-младенцем.

А степная хаосса буйствовала всё сильнее. Поскольку никакой уицраор более не мог служить гарантом мира в этом регионе, Жругр волей-неволей начинал примерять на себя эту предначертанную ему Яросветом роль. Конечно, убеждался, что отнюдь не дорос. Ну и что? другие претенденты не лучше, так что посмотрим ещё.
Пока, впрочем, гораздо больше приходилось думать просто о выживании Руси в этой заварухе. Куликовская битва — победа Жругра над степной хаоссой, оседлавшей мамаевского джучиорида. Потом она перекинулась к другому джучиориду, связанному с Тохтамышем, — и с его помощью всё же сожгла Москву. И в дальнейшем никакому уицраору не удавалось сколь-нибудь надёжно обуздать хаоссу. Яросвет и Навна видели, что теперь она будет буйствовать, пока её не придавит Жругр — больше уже некому. А он в тех передрягах заметно окреп, и первенство Москвы на Руси никто более не мог всерьёз оспаривать. И теперь главной преградой для объединения Руси становилось не чьё-то прямое противодействие, а внутренние недостатки московской власти. Главный из них связан с самой сутью стратегии этого Жругра — она отставала от жизни.
Жругр недооценивал две силы, которые становились теперь решающими. Одна — московское боярство, уже способное возглавить Русь. Вторая — народ, ставший гораздо более христианским и готовый (пусть не весь, но значительная часть) подчиняться единой власти, если верит, что та — от Бога. Эти силы сходились на том, что власть в Москве должна переходить из рук в руки строго по наследству, — тогда она и будет восприниматься как власть от Бога. И это условие соблюдалось — потому что не случалось острых конфликтов между ним и стратегией Жругра, ставившей целесообразность над законностью. Но в конце концов возникла-таки ситуация, в которой этот изъян стратегии уицраора проявился в полной мере.






ВЛАСТЬ ОТ БОГА

В 1425 году умер Василий I, сын Дмитрия Донского. После него остался только 10-летний сын, тоже Василий.
— Он и должен занять престол, — сказала Навна Жругру. — Власть от Бога.
Жругр колеблется. Конечно, он тоже предпочитает, чтобы престол занимал тот, кто имеет на то законное право, — ему легче будут подчиняться. Но другие соображения могут перевесить — а они в данном случае налицо. Малолетний правитель — для уицраора большая проблема. В случае с Дмитрием Донским выбора не было, а сейчас ситуация иная — живы ещё братья Василия I, они-то вполне взрослые. Не лучше ли будет отдать власть старшему из них — Юрию? То, что на его стороне лествичное право, — аргумент ныне слабый, но тоже сгодится в дополнение к главному: государству нужен дееспособный глава.
— Целесообразность выше законности, — напомнил Жругр. — Яросвет мне с рождения это внушил, и ты подтверждала. Александру Невскому разве не потому власть вручили? И московские князья завладели верховной властью только на таком основании, вопреки всякому закону, разве не так? И ты была этому очень рада. А теперь ты же мне говоришь, что власть — от Бога. Как же от Бога, коли мы доселе сами ею распоряжались?
Вот вечное горе Навны — убеждать тех, кто глух к голосу планеты. Навна и сама неплохо слышит Землю, и верит Яросвету, который волю планеты растолкует гораздо полнее, но вот как всё это объяснить тем, кто застрял на прошлой Земле, мыслит прошлым? Жругр не чувствует, как меняется жизнь, а потому не понимает, что Навна вправе сейчас приказывать ему совсем не то, что велела раньше. Он не видит, что народный идеал изменился. Для Русомира небесная Русь — уже нечто действительно значимое, гарант конечной справедливости, превращающий зло преходящего мира сего в нечто малозначащее. Подчиняйся вышестоящему, не рассуждая, прав ли он, — и попадёшь в рай; если он неправ — будет гореть в аду, то есть Бог его накажет несравненно строже, чем это сделал бы ты. Русомир готов слушаться Жругра гораздо больше прежнего, но ему нужна уверенность, что власть — действительно от Бога. А Жругр этого не понимает.
— Но разве ты не хочешь, — спросила Навна, — чтобы народ воспринимал великого князя как Богом поставленного и повиновался ему беспрекословно?
— Хочу.
— А власть будут воспринимать как данную Богом, если только она переходит из рук в руки исключительно по праву рождения, а не человеческим произволом. А у нас как? Одни заменят великого князя на угодного им, другие скажут: эта власть от них, не от Бога, она о них будет заботиться, не о нас, мы её не признаём. Никогда такая власть своей для всех не станет.
Жругр, однако, колеблется. У Русомира и Властимира тоже не вполне твёрдое ещё мнение на этот счёт. Отсюда и раскол на Руси — одни за Василия, другие за Юрия, и в эту смуту влезают Орда и Литва, расширяют своё влияние на Русь. А со смертью Юрия суть смуты обнажилась окончательно. До сих пор она хотя бы внешне могла выглядеть как династическая коллизия — прямое престолонаследие против лествичного. Но со смертью Юрия этот вопрос был исчерпан: теперь Василий Васильевич — великий князь хоть по старому порядку престолонаследия, хоть по новому. Но старший сын Юрия Василий провозгласил себя великим князем — уже вообще без какого-либо законного основания.
— Вот она, твоя логика, — упрекнула Жругра Навна. — Хватайся за власть всяк кто хочет. Ладно, приоритет законности ты отрицаешь, но где тут хотя бы целесообразность, в чём смысл претензий Василия Юрьевича на власть, с точки зрения пользы для страны?
— Ни в чём, — ответил уицраор сумрачно. — Он меня неправильно понимает.
— Но ты погляди, как много сторонников он нашёл. Ни законности за ним, ни целесообразности, — а такое войско собрал; за ним хаосса, что-то слишком сильна она стала.
Жругр помог Василию II подавить этот мятеж, но изъяна в своей стратегии так и не признал.

Прошло 9 лет. Казалось, смут более не предвидится. Василий II — законный государь, и у него уже двое сыновей, так что пресечение рода маловероятно. Но в 1445 году Василия угораздило попасть в плен к казанскому хану. А это катастрофа.
— Я тебе сколько твердила, — говорит Жругру сокрушённая Навна, — что великий князь не должен сам водить войска — во всяком случае, без самой крайней необходимости, а тут её не было! Только не напоминай про Александра Невского или Дмитрия Донского, время уже не то.
Но «время уже не то» — аргумент, на уицраоров вообще слабо действующий.
— Великий князь должен делом подтверждать своё право на власть, — угрюмо оправдывается Жругр, сам подавленный произошедшим и, главное, предполагаемыми последствиями пленения князя. — А чем это можно доказать вернее, чем выигранной битвой?
— Да не должен он ничем доказывать право на власть, потому что власть его — от Бога!
— Это для людей не так уж важно.
Было не очень важно, а сейчас Русомир другой — и народ другой, словом, время не то… Не используешь свою главную опору.
Но не может Жругр по-настоящему это понять. И предлагает соответствующий его логике выход:
— Если за освобождение Василия затребуют слишком много, то лучше его низложить и не выкупать вовсе. Есть кем его заменить.
— Только не это! Его власть от Бога…
Но тут уже по кругу пошли; совсем не стало у Навны взаимопонимания со Жругром.

Свободу Василий II получил на тяжелейших условиях, прежде всего — обязался заплатить огромный выкуп.
— Зачем нам такой князь? — осерчала Дингра. — И так страна разорена, а теперь ещё и выкупай его.
— Вот именно, — поддакнул Жругр. — Проще его свергнуть, тогда и выкуп собирать незачем.
И с таким советом к Дмитрию Шемяке, второму сыну Юрия Дмитриевича.
Тот в сомнениях:
— Свергнуть? А дальше с ним что делать? К тому же у него два сына, они тоже имеют больше прав на престол, чем я.
— По лествичному праву ты их выше.
— Да кто нынче считается с лествичным правом?
— Сейчас ты можешь захватить всех троих, а там их как-нибудь убей потихоньку. И окажешься старшим в роду, законным великим князем.
У Дмитрия мороз по коже. А Навна ему:
— А ещё окажешься новым Святополком Окаянным, новым Бердибеком. Что значит «убей потихоньку»? Не могут сразу трое вот так быстро сами умереть, никто не поверит, что без тебя обошлось. А то, что станешь старшим в роду, — так добытое таким злодейством старшинство люди не признают. Есть в вашем роду ещё князья, вот кто-нибудь из них и свалит тебя, как Ярослав Святополка. И мы с тобой ещё на небесах свидимся, не забывай.
— А я не для себя, — оправдывается князь. — Я для спасения Руси от правителя, который её уже наполовину погубил и может угробить окончательно.
— Лучше заплатить выкуп, чем свергать законного государя и тем ввергать страну в смуту — она обойдётся куда дороже любого выкупа!
Дмитрий, посомневавшись, принял решение:
— Я его всё же свергну. Но не буду убивать ни его, ни детей. Даже в темнице держать не стану. Отправлю в ссылку, удел выделю какой-нибудь.
Теперь на него озадаченно смотрят и Навна, и Жругр. Да, Дмитрий выбрал некую середину, но никак не золотую. А золотой тут и нет, надо либо Навну слушать, либо Жругра.
Шемяка сверг Василия и, послушавшись настояний Жругра, ослепил.
Тут дружина Жарогора отступилась от Жругра, и от него отделился жругрит. Главное отличие его от отца — безусловное признание того, что власть — от Бога, а значит — люди не могут решать, кому править. Такую программу вложил в него Яросвет. До сих пор надеялся, что Навна как-нибудь доведёт эту идею до старого Жругра, а теперь уже в это не верил.

— Ты совершил преступление, какого до тебя Русь вовек не видала, — сказал Шемяке Жругр. — Даже с мелкими князьями так почти никогда не поступали, а чтобы с великим князем — и вообразить невозможно. И уже выглядишь невиданным злодеем. Так чего уж тебе терять, семь бед — один ответ, доведи дело до конца, истреби эту семью под корень… ну держи в тюрьме, хотя бы, только не выпускай! Ведь с ними и власть из рук выпустишь.
Но Дмитрий человек, и вокруг него люди, слишком трудно ему твёрдо следовать указанным уицраором путём, особенно когда Навна отговаривает. Дмитрий отправил Василия Тёмного с детьми в Углич, оттуда — в Вологду. Вроде как в ссылку, по сути же — выпустил на свободу. К ним тут же стали собираться их сторонники, и через полгода выгнали Шемяку из Москвы. А в ином мире жругрит скинул с трона Жругра.
— Я же предупреждал, — укорил Дмитрия уицраор. — Вот как тебе твоё милосердие аукнулось.
А Навна Шемяке уже ничего не говорила. Раньше надо было быть милосердным.
Русские боги короновали жругрита — пятого Жругра. Низложенный четвёртый Жругр несколько лет сопротивлялся, пока после убийства Шемяки не испустил дух.





ЖРУГР СТРАШНЕЙШИЙ

Так воцарился Жругр Страшнейший.
Хотите заглянуть в его душу — читайте Разрядные книги. Положение каждого в обществе определяется его верной службой государю московскому (какому именно — неважно, тут смена человека на престоле ничего не меняла, Жругр-то прежний). Причём положение передаётся по наследству — иначе тогда быть не могло; но ведь плохая служба (не говоря уж об измене) лишала места, а выдающаяся позволяла подняться в иерархии значительно выше своих предков. Это местническая система — она и обеспечила устойчивость новой власти.

Навна неустанно твердила Жругру, что он слишком прямолинеен, чрезмерно полагается на силу приказа. Государь не может управлять без умных и самостоятельно мыслящих советников. Жругр долго не соглашался. Ему нужна строго вертикальная организация общества. Он повелевает великому князю, тот в точности передаёт приказ ближайшим помощникам, те — ещё ниже, и в итоге приказ уицраора выполняется без искажений. Умные и самостоятельные советники царя — пятое колесо в такой вертикали, некое влияние сбоку — а ведь всё должно идти лишь сверху вниз. Подпавший под влияние советников государь, глядишь, начнёт править не так, как велит ему Жругр.
Однако со временем Жругру пришлось признать правоту Навны. Во-первых, он сам не так уж хорошо чувствует Русь (ничего не попишешь — уицраор ведь), а во-вторых, едва ли государь может оказаться столь умён, чтобы обходиться без советов. А обстановка требует от власти предельной эффективности, угрозы со всех сторон, так что отказ от услуг умных советников грозит уицраору гибелью. И получилось так, как предрекал Яросвет: обстоятельства придавили Жругра Страшнейшего к Навне, вынудили считаться с нею даже тогда, когда никакой надёжной сбруи для него у неё не было.
Так Навна оседлала и этого Жругра. Но очень уж норовистый конь. Любой из предыдущих Жругров, подчинившись Навне, в дальнейшем выполнял её указания без чрезмерных раздумий и был в общем доволен такой жизнью. Конфликтов, конечно, хватало, но они проистекали, большей частью, просто из различия природ собориц и уицраоров. Восстать против Навны такой Жругр мог, лишь если она начинала требовать от него чего-то явно противоречащее его догмам. А для Жругра Страшнейшего Навна, в сущности, так и не стала большим авторитетом. Просто они вместе выбирались из пропасти — он её вёз, а она помогала ему поддерживать взаимопонимание с Русью. Жругр воспринимал её всего лишь как ценную советчицу. Конечно, для неё это непривычно и неприятно, но иного от этого Жругра ожидать не приходилось.
Насколько великий князь прислушивался к самостоятельно мыслящим советникам — настолько и Навна влияла на Жругра, — если говорить очень упрощённо, то дело обстояло именно так.
Результаты союза Навны со Жругром сказались быстро. Великому князю подчинился Новгород. А это событие поистине эпохальное, для Навны ставшее причиной как великой радости, так и великих страхов. А затем победа над Ордой. Та после неудачной попытки хана Ахмата вновь подчинить Русь распалась на части уже окончательно. Правда, иные из этих частей были способны к серьёзным нападениям на Русь, но никак не к тому, чтобы попытаться её поработить.
Потом и Псков, Рязань, Смоленск вошли в состав единого Русского государства — то есть было наконец достигнуто то, что случилось бы гораздо раньше, не помешай Ясаор. Причём тогда это произошло бы в гораздо более мягкой форме. Но что там жалеть об упущенных возможностях — тем более что по грехам нашим их и лишились, а потому сетовать не на кого.
А в теремке Навны, к неописуемому её восторгу, закончилась эпоха целого сборища Русомиров и Дружемиров. Теперь бывший низовский Русомир — просто единый русский идеал, все прочие его ипостаси меркнут рядом с ним. А есть единый идеал — есть и русский народ как целостное соборное существо. Правда, Властимир от общего идеала сильно отличен, но это же идеал для очень узкого круга.
Такой вот полёт на Страшнейшем — восхитительный и страшный. Навна упивается успехами, то и дело мечтой улетает наверх, в рай над пропастью… и всё боится грохнуться с этого необузданного чудища и потерять всё достигнутое. Так что старается не ссориться со Жругром без крайней необходимости.
А ссориться есть из-за чего. Хотя бы из-за нравов внутри династии.
Её положение крайне двусмысленно. Будучи вырванной из княжеского рода, она очутилась в несвойственной ей атмосфере, можно сказать — у Жругра в зубах. Государь вознесён на недосягаемую высоту над всеми, включая родных братьев и вообще ближайших родственников, но над ним самим — свирепый Жругр, не то что прежний. Он сделал отношения внутри великокняжеской династии сильно похожими на отношения внутри династии уицраоров. Правда, любой уицраор мнит себя бессмертным и уж в любом случае не заботится о преемнике, а государь так не может. А забота эта может оказаться слишком уж тяжкой.
Возникла неопределённость с тем, кто законный наследник Ивана III — его сын Василий или внук Дмитрий (отец которого был старшим сыном государя и даже соправителем, но рано умер). И государю следовало выбрать одного, а участь второго — вечное заточение (впрочем, окажись им Василий, то за ним наверняка последовали бы и младшие братья). Иначе никак. Тут Иван III, как никогда, ощутил, сколь тяжела шапка Мономаха; она, пожалуй, может раздавить душу в лепёшку. Он вообще был отнюдь не кровожаден, даже чужих людей без необходимости не лишал ни жизни, ни свободы, а тут такой ужасный выбор. В итоге пожертвовал Дмитрием. Правда, великий князь объяснял свои опалы — сначала на Василия, а потом на Дмитрия — тем, что каждый из них вроде как строил интриги с целью устранения соперника. Но Навна понимала: даже если бы оба смиренно ждали решения государя, он и в этом случае должен был кого-то из них "списать в расход" — без всякой вины, просто для предотвращения смуты. Таков приказ Жругра. И самое ужасное для Навны заключалось в том, что этот приказ был совершенно правильным, сохраняющим мир и порядок на Руси, и что подобные приказы, несомненно, будут исходить от него и впредь, ведь династические коллизии, вынуждающие кого-то, мягко говоря, устранить, — дело обычное, такова жизнь. О мало-мальски человеческих отношениях внутри династии можно забыть.
Конечно, вера в загробное воздаяние сильно смягчала этот ужас. Да, погубили царевича Дмитрия без вины — но это же не настоящая гибель, на том свете он получит воздаяние за мучения, перенесённые по эту сторону бытия. Из чего не следует, что его дед непременно понесёт загробное наказание. Ведь если он сгубил внука, исходя из государственных интересов, то он прав даже и перед Богом. Отвечать на том свете ему придётся, лишь если самодурствовал, употребляя власть не на общее благо. А если рассмотреть деятельность Ивана Третьего с такой точки зрения, то надо признать, что едва ли он был по смерти плохо принят в Небесной Руси.
Несколько веков Русью управляли князья, для которых убийство другого русского князя, сколь бы далёким родственником тот ни приходился, сколь бы виноват ни был, сколь бы серьёзны ни были причины от него избавиться, считалось самым чудовищным преступлением, братоубийством. Борис и Глеб с небес за этим смотрят, может ли князь против них пойти? А тут на тебе: родного сына или внука замуруй на всю жизнь в каменный мешок (чем лучше убийства?), причём без вины, и ведь ты не то что имеешь право, а просто обязан так сделать.
Навна сначала пыталась хоть как-то состыковать с соборностью те отношения, которые складывались внутри правящей династии, но в итоге поняла, что тут уж точно сам враг рода человеческого на неё в упор уставился, и остаётся лишь отвести глаза, чтобы не сойти с ума.
— Я не буду никого учить тому, что можно погубить родного сына, внука или брата, да ещё и без вины, — сказала она Яросвету. — И то, что на том свете им воздастся, — сути не меняет. А какой пример народу подают? Если всякий будет вот так рассуждать, что давай-ка убью брата, я же его просто в счастливую вечную жизнь отправляю, так что это и не убийство вроде… что тогда начнётся? Нет уж, убийство остаётся убийством, и никакая вечная жизнь этого не отменяет. Я просто не могу такому учить. Самое большее, на что могу согласиться, так это на то, чтобы государь не был связан правилами соборности. Пусть династия будет вне соборного мира. Пусть Жругр сам воспитывает государей, а я не могу! И… и это всё ненадолго, так ведь?
— Надеюсь.

Княжеский вариант русского идеала, олицетворяемый Борисом и Глебом, чах на глазах. Династия равнялась уже не на него, а прямо на уицраора, тем самым уходя из под влияния Навны. А семья без присмотра Соборной Души — не семья. Деградация династии в течении одного-двух поколений гарантирована. Но пока с этим поделать всё равно нечего, а между тем польза от утверждения единовластия была столь велика, что на его теневые стороны даже Навна старалась смотреть поменьше. Воистину страшнейший этот Жругр — но как представишь, что из-за неладов с ним свалишься назад в пропасть, то желание спорить с ним сразу пропадает.





МИР ДЛЯ ВСЕХ

Нельзя сказать, что Русь тогда была явно сильнее бывших ордынцев. Войны шли с переменным успехом. Но наше преимущество заключалось в относительном внутреннем мире. За полтора века жизни Жругра Страшнейшего — ни одной полномасштабной внутренней войны. Никакие жругриты от него не отделялись, а серьёзных столкновений между своими собственными сторонниками этот Жругр не допускал. Тогда как на юге и востоке видим смертельную вражду Крымского ханства сначала с Большой ордой, затем с Ногайской, и прочие постоянные распри как между разными ханствами и ордами, так и внутри них. Хаосса гуляла там от души. Россия наступала на восток и юг, пользуясь этими раздорами, и несла туда тот самый хотя бы относительный мир, а люди это ценят. Придавив свою хаоссу, Жругр со знанием дела прижимал и степную. И всё более воспринимался как наследник Джучиора, новый гарант мира для всех народов как Руси, так и бывшей Орды. С той разницей, что способен обеспечивать мир для всех народов гораздо надёжнее, чем Джучиор.
Естественно, не только Жругр теперь гораздо более прежнего имел дело с другими народами, но и Навна. Тут надо уточнить, чем именно определяется связь людей с той или иной Соборной Душой, а значит — деление на народы. Суть не в том, что вот некая невидимая граница, по одну сторону которой — люди, связанные с одной соборицей, а по другую — с другой. Нет, граница эта вторична и весьма условна. А первично притяжение Соборной Души, её обаяние. Те люди, которых она притягивает к себе с такой силой, по сравнению с которой влияние других собориц ничтожно мало, составляют её народ — без всяких оговорок. Но бывает так, что человек не причисляет себя безоговорочно к какому-то одному народу, — тогда он испытывает на себе притяжение разных Соборных Душ. Раньше такое было знакомо Навне, большей частью, по тем славянам, которые то ли русские, то ли нет, — а таких всегда хватало. Они составляли обширную периферию русского соборного мира, притягиваемые и Навной, и другими соборицами. Теперь на этой периферии становилось всё больше вовсе не славян.
Углубляться в данную тему не буду. Об отношениях между русским народом и другими народами России в этой книге вообще говорится совсем мало. А вкратце так. Соборицы вечно разрываются между желанием жить в согласии между собой и привязанностью каждой из них к собственному народу. Бывает, что два народа воюют между собой и каждая соборица на стороне своего народа, так что тут уже война между самими соборицами. Гораздо чаще, однако, войны возникают вопреки их воле. Соборные Души считают друг друга сёстрами. И даже рассорившись между собой, всё равно воспринимают такую ссору как смертный грех, который так или иначе надо преодолеть, прийти к согласию, уступая друг другу, — тогда как кароссы гораздо меньше переживают по таким поводам, уицраоры же не переживают вовсе, а про хаосс и говорить нечего.
И чего Навна точно не желает, так это всеобщей русификации населения России. Ведь русифицировать другой народ — значит оставить его Соборную Душу без людей, выбросить её куда-то в пустоту. А уж поступить так с народом, который доверился Навне и её Жругру (а в глазах этих собориц, как и в реальности, именно Навна ответственна за то, чтобы Жругр заботился и об их народах, не только о русском) — нечто дикое, находящееся вовсе за границами морали Соборных Душ.
Вот так, в самом общем виде. На деле в отношениях между Соборной Душой, управляющей уицраором, и Соборными Душами других народов, входящих в управляемое этим уицраором государство, множество нюансов. Обрисовать их сколь-нибудь подробно — дело, для меня явно непосильное, так что и не берусь. Тут всего лишь повесть о Навне — именно русской Соборной Душе, а не учебник по истории России.

Поскольку из пропасти Навна со Жругром уже выбрались и теперь лишь закреплялись наверху, чтобы точно не покатиться назад, то потребность их друг в друге заметно сократилась, взаимопонимания поубавилось. Однако потом уицраору пришлось убедиться, что вольничать он начинает рановато. В 1547 году разразилось Московское восстание, наглядно показавшее, что юный Иван IV контролировать ситуацию в стране не способен.
— Объясни царю, — сказала приунывшему Жругру Навна, — что он должен расставлять по местам всех без исключения — начиная с себя самого. А то слишком высоко себя возносит. Меня он не слушается, так что сам его и вразумляй.
Жругр, испуганный перспективой большой смуты, вколотил государю смысл своего давнего уговора с Навной и необходимость его соблюдения. Царь поневоле поставил себя на место, отдав основную власть тем, кто в состоянии ею распоряжаться. Так сложилась Избранная рада, возглавляемая Алексеем Адашевым и протопопом Сильвестром.
Результаты недолгого правления Избранной рады впечатляют. Тут и глубокие внутренние преобразования, и завоевание Казанского ханства, а затем и всего Поволжья. Волга стала русской от истока до устья. Поле отрезано от азиатских степей, наша степная хаосса лишена подпитки из Азии и Жругр всё крепче берёт её за горло. Немного в истории периодов, когда за столь короткий срок было бы достигнуто столь многое.

Теперь в Мире времени Навна разогналась на Жругре до невиданной скорости. Полёт всё чудеснее — и всё страшнее. Потрясающие успехи — и страх, что всё может в любой миг оборваться. Жругр, вновь почувствовавший себя уверенно, стал вовсе своеволен, явно тяготится наездницей, да и царь, воспитанный Жругром, на него и смотрит, не на Навну.
А она чувствовала себя примерно как после низвержения Хазаора. Не потому, что Астраханское ханство находилось там же, где раньше центр Хазарии, что создавало буквальное сходство с главным походом Святослава. А потому, что Навна вновь поднялась в рай на вершине обрыва. Правда, в прошлый раз она определённо взошла на гору, поскольку достигла того, чего раньше не было. А ныне не столь однозначно. С одной стороны, Навна всего лишь выбралась из пропасти, поскольку восстановила то, что треть тысячелетия назад уже было, — защищённость Руси от внешней угрозы. С другой — по ходу дела приобрела немалый опыт полёта на, так сказать, безусловном георе, что в будущем очень пригодится. Иначе говоря, покаталась на драконе, толком его даже не приручая. И, несмотря на тревожные предчувствия, она сейчас в раю.


--------------------
Не пью, не курю, не смотрю телевизор, не пользуюсь Windows
Вернуться в начало страницы
 
+Ответить с цитированием данного сообщения

Ответить в эту темуОткрыть новую тему
( Гостей: 1 )
Пользователей: 0

 



RSS Текстовая версия Сейчас: 23.1.2020, 0:32