IPB

Здравствуйте, гость ( Вход | Регистрация )

 
Ответить в эту темуОткрыть новую тему
> Часть 13. ПЕЩЕРА ХАОССЫ.
Поделиться
IVK
сообщение 1.6.2019, 20:20
Сообщение #1


Профессионал
*******

Группа: Модератор раздела
Сообщений: 7509
Регистрация: 22.6.2009
Вставить ник
Цитата
Из: Онега
Пользователь №: 1352
Страна: Россия
Город: Не указан
Пол: Муж.



Репутация: 26


К БУДУЩЕЙ ЗЕМЛЕ

В Мире жизненного пути Навна, остановившись передохнуть, глядит то назад — с ужасом, но и с радостью, то вперёд — с надеждой. Сорок лет подряд она шла сюда, порой забредая в топи, утыкаясь в непроходимый бурелом, продираясь сквозь колючие заросли, — иначе не бывает, если идёшь чуть ли не наобум, постоянно подстраиваясь под чрезмерный гнёт обстоятельств. Так брела с четырнадцатого года и до полного разрыва Жругра с Гагтунгром, ставшего очевидным вскоре после смерти Сталина. Лишь теперь смогла спокойно оглядеться — и обнаружила, что вышла к пещере хаоссы, хоть и совсем не с той стороны, с какой собиралась раньше, при царе. Да, появилась надежда атаковать пещеру и разгромить в ближайшие же десятилетия. Но сначала следует хорошенько приглядеться.
Навна прохаживается около пещеры, выискивает уязвимые места. А хаосса изнутри на неё пялится — с насмешкой, за которой — страх и злоба. Как для хаоссы нет никого ненавистнее Навны, так и для Навны нет никого ненавистнее хаоссы. Другие враги приходят и уходят, а эта чёрная тень пьёт из Руси кровь постоянно и война с ней не прекращается ни на минуту уже второе тысячелетие. Бесспорно, Гагтунгр хуже любой хаоссы, но ему противостоят, в основном, демиурги, а Навна с ним напрямую сталкивается не так уж часто, у неё своя вечная врагиня. Так что, очутившись на ближних подступах к пещере, соборица ухватилась за возможность её уничтожить, думает над этим, напрягая всю свою фантазию. И, само собой, временами возносится в чудесное будущее, в котором пещеры уже нет.
Там любой народ развивается своим свободно выбираемым путём и не враждует с другими народами. Каждый уицраор послушен своей соборице. Нет беспризорных уицраоров — нет войн. Соборицы — существа несравненно более миролюбивые, они свои разногласия как-нибудь уладят, тем более с помощью демиургов. А не опасаясь угроз извне, Навна спокойно навела порядок на Руси. Прежде всего — покончила с пещерой хаоссы, освободила оттуда пленные русские души. Идол Лжерусомира сокрушён и рассыпался в пыль — поскольку утратил всякое сходство с настоящим Русомиром, который здесь — идеал всенародный, без малейших оговорок.
Такая картина грядущего Навне в общем виде давно известна от Яросвета — но надо посоветоваться и с самой Землёй. Только с её помощью можно разглядеть будущего Земомира во всех подробностях, а значит — уяснить, как лучше всего подтягивать к такому идеалу Русомира. Летая из настоящего в будущее и обратно, дотошно их сравнивая, пробивая тропинки между ними, Навна с помощью Земли совмещает нынешнего Русомира с Земомиром — и всё яснее видит нового Русомира. И наконец улетает в будущность надолго — для подведения итога. Строит там теремок, в котором Русомир становится каким надо. Самое главное — он отлично понимает свою Соборную Душу, вполне разделяет её стремление сделать всех на Руси счастливыми. Он внушает каждому то же, что и Навна: для тебя свои — все. А значит, любой равняющийся на Русомира человек ощущает себя ответственным за обстановку в стране. В том числе и за то, чтобы власть работала исправно. Какие-либо стенания типа «мы хорошие, а власть плохая, потому и живём плохо» немыслимы, поскольку всем ясно, что у руля — люди из народа, мы их выбрали всегда можем заменить, так что сами же и виноваты, если власть бедокурит. А при таком отношении народа к власти она не может быть плохой.
Налюбовавшись на тот прекрасный мир, а на будущего Русомира — особенно, зарядившись творческой энергией и запасшись идеями, Навна скатилась в настоящее. Здесь пещера стоит прочно, ощетинившись всевозможными укреплениями, а главная сила её в том, что идол Лжерусомира всё ещё сильно смахивает на Русомира настоящего — и потому притягателен. Если Лжерусомир абсолютно простонароден, то и у настоящего Русомира простонародности хватает. А она замыкает каждого в узком кругу близких: они — свои, а до прочих дела нет; она мешает думать обо всей стране, участвовать во всенародном деле сознательно. Что, если вдуматься, не так уж противоречит официальной нацеленности на коммунизм.
Принцип «я человек маленький» и идея мировой революции, при всей их кажущейся противоположности, сходятся в нежелании обустраивать свою страну. В первом случае её проблемы прямо воспринимаются как «не моего ума дело», во втором предполагается, что они, вместе с проблемами всех прочих стран, устранятся мировой революцией, а отдельно ими заниматься опять же излишне. Один и тот же человек вполне может исповедовать обе упомянутые идеи сразу. Они совместимы, подобно тому как любовь ко всему человечеству совместима с практическим эгоизмом (думаешь о счастье человечества, вокруг себя никого не замечая), тогда как любовь к ближнему гораздо более требовательна — ближний-то не за тридевять земель, а рядом, так что или помогай ему или не прикидывайся, что его любишь. И с безразличием к своей стране такое радение о человечестве тоже успешно уживается. «Что-то плохо на Руси? Вот совершим мировую революцию — тогда вместе с бедами Америки и Африки улетучатся и наши, ну а пока… займусь-ка я своими личными делами, я же человек маленький».
Отсюда и весьма отстранённое отношение Русомира к всенародному делу. Оно воспринималось как нечто, в чём можно участвовать, лишь следуя за Жругром. Абстрактность конечной цели — коммунизма — считалась чем-то естественным; Русомир в дальние перспективы особо не вникал, его куда больше интересовали текущие плюсы и минусы социалистического строительства. Но в войну он узнал совсем другое всенародное дело — направленное к очевидной ему самому цели. И после войны не хочет возвращаться к прежнему слепому подчинению Жругру, желает и мирным трудом заниматься, ориентируясь на конечную цель столь же отчётливую и вдохновляющую, какой в войну была Победа. Годится ли в таком качестве коммунизм — вопрос второстепенный; может, коммунизм, но уже ясный и понятный, а может, что-то иное; но картина будущего должна стать вразумительной. И Русомир надеется, что Навна или Жругр помогут её прояснить — и тогда всенародное дело станет осознанным.
Точка опоры для такого осмысления очевидна — минувшая война. Но это же такое всенародное дело, которое хотелось поскорее завершить и не повторять более во веки веков. Связь будущего мирного сознательного всенародного дела с Великой Отечественной может быть лишь косвенной; но какой именно?
Жругр, как ранее уже говорилось, в принципе не способен дать ясный ответ — не столько даже из страха перед самостоятельностью Русомира, сколько потому, что сам коммунизма как такового не видит, имея в голове лишь набор марксистских догм. Поэтому, отвечая на новые запросы народного идеала, уицраор совмещает Победу с коммунизмом топорно — внушает, что надо идти к коммунизму (или промежуточным целям на пути к нему) как к Победе. Фальшь тут сквозит отовсюду — но иного Жругру изобрести не дано. И Русомир понемногу разворачивается от него к Навне, хотя со скрипом — ведь то, что советует она, требует от Русомира серьёзнейшей работы над собой, восхождения на неведомые высоты. Навна зовёт его повернуть к собственному, русскому идеалу, убеждает, что мы сами должны решать, что такое прогресс.
Для Русомира согласиться с подобным — как оторваться от спасительного берега, уплыть в неизвестность. Ведь его представление о прогрессе издавна привязано к Западу. Это он унаследовал от Верхомира. Тот, напомню, прямо мыслил развитие России как приближение к европейским стандартам, вёл Россию за Европой. Исчезни западная цивилизация — и идти некуда, равняться не на что. В советскую эпоху идейная зависимость от Запада сильно уменьшилась — теперь мы шагаем непроторенным путём к тому, чего нигде ещё нет, более того — к тому, возможность чего Запад яростно отрицает. Но путеводная теория заимствована с того же Запада, а главное — достижение конечной цели считается возможным, лишь если к ней повернёт всё человечество (в особенности — опять же Запад, без него вовсе никуда). И когда Русомир видит, что западные народы упорно не желают следовать за нами, он тушуется. Пытаться тащить их за нами силой — слишком опасно, переубеждать — вроде бесполезно. Тогда остаётся признать, что мы сами идём не туда, и возвращаться к прямому подражанию Западу? Но и такой вариант для Русомира после войны стал окончательно неприемлемым, унизительным. Словом, русский идеал в мировоззренческом тупике, просто пока не осознал этого со всей ясностью (из-за непривычки углубляться в такие материи) — и потому не понимает, что отчалить от спасительного берега всё равно придётся, нет здесь будущего, оно — на невидимом отсюда другом берегу.
И более всего Русомир цепляется за берег потому, что не может принять необходимость генерального штурма пещеры хаоссы. Она — враг куда менее очевидный, чем Гитлер, она — везде, во всех, тут всё очень сложно, Русомир чувствует свою неготовность взяться за хаоссу по-настоящему. Вот в чём он куда ближе к Жругру, чем к Навне, — уицраор на взятии пещеры не настаивает. Ведь путь в коммунизм может её миновать: предполагается, что с уничтожением глобальной хаоссы и её русская ипостась исчезнет сама собой. А путь в русское светлое будущее лежит только через эту пещеру, вернее — через её руины: пока есть пещера — нет светлого будущего. Вот почему идти вроде как к коммунизму Русомир может, а к русскому раю — пока нет, не дозрел. Отсюда и восприятие им обстановки.
Конечно, Русомир горд тем, что идёт впереди планеты всей, пролагая всему человечеству путь в светлое будущее. Вообще-то, так оно и есть. Русский народ и впрямь подаёт пример того, как каждому народу идти к идеалу своим путём, ни на кого не оглядываясь. Вот в каком смысле мы впереди планеты всей — по мнению Яросвета и Навны. Но у самого Русомира такое восприятие происходящего — разве что где-то в надсознании. А вообще он более склонен понимать свою роль с поправками от Жругра (в конечном счёте — от Гагтунгра): путь для всех народов один, вот его мы и прокладываем, и все народы должны брать с нас пример в том смысле, что идти за нами следом. При поверхностном взгляде такие поправки могут выглядеть для русского народа весьма лестными. И может показаться, что Русомир на них клюнул намертво, что он в самом деле рад прокладывать всему человечеству путь к одному чужому для всех идеалу. Но Навна видит, что это — всего лишь от того, что ступить на русский путь Русомир пока просто не в состоянии.
А Навна — не фанатичка, идущая напролом без учёта обстоятельств, она — Учительница. Так что принимает во внимание неготовность Русомира и о русском пути говорит осторожно, как о чём-то слишком чудесном для современности, а пока ставит задачу более приземлённую:
— Будь хозяином своей страны. «Моя хата с краю» — это просто и неправильно. Учить жизни всё человечество — тоже просто и тоже неправильно. А вот быть хозяином своей страны — трудно, зато правильно. Делай страну в самом деле Советским Союзом.
И вправду, название Советский Союз, предполагающее именно самоорганизацию снизу, уже само по себе напоминает о неестественности сложившихся между народом и властью отношений. Цель — построение коммунизма — спущена сверху, и пересмотреть её народ не может, хотя очевидно, что при власти Советов в изначальном её понимании не должно быть подобного диктата сверху. Навна, впрочем, пока не поднимает этот взрывоопасный вопрос, всего лишь указывает на то, что люди должны сами брать на себя многое из того, что сейчас свалено на государство. И таким образом нацеливает Русомира на пещеру хаоссы хотя бы постепенно, пока о решительном штурме не говоря.

Как бы то ни было, а мало-помалу Русомир изживает свою простонародность — и русский народ вслед за ним.
Правда, русский народ как бы в тени советского. Но, во-первых, смотря для кого — уж никак не для русской Соборной Души, во всяком случае. А во-вторых, тень эта — временная, поскольку советский народ — явление преходящее, возникшее в силу преемственности СССР от Российской империи. Даже красный Жругр так считает. По его мнению, советскому народу суждено постепенно втянуть в себя прочие народы планеты и превратиться в коммунистическое общечеловечество. Процесс этот, к великому огорчению уицраора, очень тормозится, однако сама цель от этого не меняется. Так что временность советского народа и для Жругра факт. А с точки зрения Навны, советский народ — среда, в которой русский народ избавится от своей простонародности.
Разумеется, сказанное относится и к другим народам Союза. Но у них свои Соборные Души и свои идеалы, да и условия развития у каждого свои. Не буду в это углубляться, напомню ещё раз, что пишу всего лишь повесть о Навне, а не нечто всеобъемлющее.
Чем русский народ точно отличался от прочих народов Союза, так это тем, что ему гораздо проще было отождествлять себя со всем советским народом, вплоть до того, что говорят русские, а подразумевают советские, — и наоборот. Тем более что для русских подобное смешение народа-этноса с народом-социумом привычно ещё с дореволюционных времён.
Российская империя считалась русским государством, Советский Союз — наднациональным. Но, опять же, смотря с чьей точки зрения. Для Навны это две формы русской государственности. А для Русомира? В империи он оставался в тени Верхомира, в Союзе стал самым значимым из народных идеалов. Для него как раз Советский Союз — государство более своё, а значит — и более русское. Разница относительна, но заметна.

Теперь в Мире времени Навна действительно летит на Жругре к будущей Земле, различая её всё отчётливее, уже в деталях; путеводная звезда становится в самом деле похожей на планету. И настоящую Землю Навна из виду не упускает. Уже уверена, что та движется примерно в том же направлении и не потеряется. Главные страхи остались позади, сейчас полёт относительно нормальный. Конь только слишком строптив. Жругра к коммунизму тянет, а Навна всё настойчивее подправляет траекторию полёта, толкует коммунизм по-своему и старается увлечь Жругра чудесным русским будущим, в сиянии которого коммунизм померкнет. Но уицраор не всегда признаёт её толкования верными, а русский рай для него заслонён марксистской химерой, с рождения в его сознание вколоченной. И чем решительнее Навна направляет уицраора к истинной цели, тем сильнее он противится, разлад нарастает.
— Осторожнее, слетишь с него, — предостерегает Яросвет.
— Так что поделаешь… и не так падала. А что мне ещё остаётся — если потакать ему буду, так увезёт меня куда не надо. Да и не слечу я. Скоро он разглядит настоящее светлое будущее и сам к нему с радостью понесётся, я в это верю.
Тут нечего возразить. Навна иной раз доверяет своим фантазиям больше, чем следует, вот только перестань она вовсе им доверять, начни жить одной реальностью, — перестанет быть Навной, и толку от неё не будет. Тут сложно соблюдать меру, всё равно время от времени ошибаешься. И как знать, может, красный Жругр действительно способен на преображение, ведь и Яросвет такую возможность отвергнуть напрочь не может — мало ли что и как повернётся в потёмках души метафизического медведя.





ВОКРУГ ПЕЩЕРЫ

Навна витает в русском светлом будущем. Там пещера хаоссы уничтожена, идол Лжерусомира повергнут во прах, нет никаких общественных язв, а сама хаосса прячется в самых глухих норах и особо не вредит.
Но, возвращаясь из грёз в явь, Навна видит перед собой ощетинившуюся всевозможными укреплениями пещеру, в которой хаосса чувствует себя уверенно. Конечно, знает, что за неё теперь могут взяться со всей силой, но уповает на прочность своих бастионов — и на то, что всё-таки решительный штурм не состоится. Да, Яросвет с Навной давно жаждут покончить с пещерой, но смогут ли повести за собой Русомира и Жругра? Навна всё ходит вокруг пещеры, высматривает уязвимые места. А хаосса изнутри на неё поглядывает — с насмешкой, за которой — страх и злоба. Как для хаоссы нет никого ненавистнее Навны, так и для Навны нет никого ненавистнее хаоссы. Другие враги приходят и уходят, а эта тень пьёт из Руси кровь постоянно и война с ней не прекращается ни на минуту уже второе тысячелетие. Конечно, Гагтунгр хуже любой хаоссы, но с ним бьются, в основном, демиурги. А у Навны своя вечная врагиня, и уж если появилась возможность разорить её нору, то русская богиня над тем больше всего и думает, напрягая всю свою фантазию. Но видит, что подступиться к пещере крайне сложно.

Размышляя над подготовкой штурма, Навна нырнула в детство в поисках опоры. Снова проделывает тот путь через лес к двум горам и к отцу. Уже отчётливо различает на горе среди живых берёз страшенный горелый ствол, злобно уставившийся на небо. Да, её нынешнее положение в Мире жизненного пути как раз этой точке и соответствует. Она уже вправе сказать «мы можем отделять в марксизме нужное от ненужного». Это мы ещё слабое и шаткое, но оно есть и крепнет. А значит — пора сворачивать к настоящей цели, на собственный русский путь развития.
Навна повернула направо — и увидела отца. Причём не только в мире памяти, но и в мире реальном. Особо не удивилась — встречались они достаточно часто. И подошла к нему — в обоих мирах. Впрочем, воспоминания улетучились, когда в реальности он сказал нечто существенное:
— Если пещера такова, какой ты её представляешь, она неприступна. Но на деле задача заметно проще. Тебе не придётся подавлять хаоссу на пространстве всего Союза. Она — лишь всероссийская хаосса, не всесоюзная.
— Почему же?
— Советский Союз неминуемо распадётся на республики. Ведь в Союзе русских всего половина, а у других народов свои соображения. Мы уживаемся вместе, пока партия за всех решает. Переход на русский путь предполагает, что власть станет выборной, а у других народов свои пути и своя выборная власть, и никакого единого государства тут быть уже не может.
— И что делать?
— А решение предусмотрено в самом устройстве Союза. Союзные республики станут отдельными государствами. И Россией будет одна РСФСР.
— Но мы же привыкли, что весь Союз — наша страна… привыкли ещё когда он назывался Российской империей. И ведь за пределами РСФСР миллионы русских!
— Значит, они окажутся за границей.
— Но это же ужасно!
— Ужасно. И тем не менее так и будет, поскольку другие варианты ещё хуже. И выходит, что вместе с нами останутся только те народы, которые согласны идти с русским народом одним путём и которые не надо удерживать силой или подкупом. Прочие отделятся — или потому, что вообще не желают жить с русскими в одном государстве, или потому, что согласились бы на это лишь при условиях, которые уже нас самих не устроят. Если над всем этим основательно поразмыслить, то и получается, что Россия окажется примерно в границах РСФСР.
Навна чувствует весомость аргументов отца, помноженных на его авторитет, но согласиться не может. Оглядывается на народ — а ему такой поворот дела заведомо не понравится. Опять русское мы давит на её я и заставляет упрямо возражать:
— А мы против…
— Да я и не сомневаюсь, — ответил отец.
И улыбнулся точно так же, как тогда в земной жизни, когда ненадолго обратил её в бабу ягу разъяснением того, что обры сильнее словен.
Вот словно в детство вернулась — чувствует бесконечное превосходство отца, даром что она давно уже Соборная Душа великого народа. Почему он понимает обстановку, а она нет? Потому что он богатырь. В самом главном смысле этого слова — он может видеть жизнь такой, какова та есть, не боится смотреть правде в глаза, даже самой ужасной истины не испугается и решение примет с её учётом. А вот Навна перед слишком страшной истиной глаза закрывает и от принятия тяжёлых решений старается уклониться, боится душу поломать. Вечно кто-то должен в таких случаях решать вместо неё. Ну и ладно. Ведь ей же есть на кого это бремя переложить — так чего беспокоиться? Она и не стремится сравняться с богатырями. Да, они всё могут — а вот сами пополнять свои ряды не могут, им не сделать так, чтобы несмышлёный младенец загорелся желанием идти их путём. Такого не умеет ни отец, ни даже сам Яросвет. А она умеет… и, если не слишком скромничать, то надо прямо сказать, что отлично умеет. Вот то-то. Каждому своё.
Но, опять же, откуда тот несмышлёный младенец возьмётся, если Дингра погибнет? А нормально жить она может лишь в согласии с Землёй, причём сама это согласие поддерживать нисколько не умеет. Вот и сейчас просто ноет, что русским садятся на шею все кому не лень, а как это исправить — не знает, даже и не думает, не её дело; она, дай ей волю, так наисправляет, что угробит и себя и всю Россию. А потому спасать Дингру должна Навна, а ей тоже без посторонней помощи не справиться.
— От Русомира всё зависит, — сказал отец на прощание.

И хотя Навна искренне утверждает, что мы против роспуска Союза, но на пещеру после разговора с отцом начинает смотреть как-то иначе. Уже не слишком беспокоится насчёт союзных республик; думая о наведении порядка в России, вопреки своей воле всё более подразумевает Россию в узком смысле. И задача действительно проясняется. Сложнейший вопрос о том, как договориться с другими соборицами и народными идеалами, куда-то подсознательно задвигается, делаясь гораздо менее значимым, и получается, что всё главное зависит от них двоих — Навны и Русомира. Следовательно, вопрос решится в её теремке — а это отлично. Вот ведь как отец подправил её планы; пусть она и не соглашается даже с ним, а всё равно, получается, подправил, как у маленького ребёнка.

«Ладно, им виднее, в чём воля Земли, отвалятся ли от России союзные республики и насколько неприступна пещера, а самая суть дела всё равно остаётся той же», — рассудила Навна, привычно отстранилась от подобных тяжких мыслей и заняла своё место в теремке. Вот здесь она точно всех умнее и сама знает, что и как делать.
— Русомир, надо как следует обсудить наш поход в пещеру; пора хотя бы прикинуть, что к чему. Ты слишком мало думаешь об этом, на других перекладываешь, а между тем от тебя тут всё зависит.
— Так ещё и от других народных идеалов — советских и внешних. У меня одно понятие о порядке, а у них у каждого своё, никак не договориться, только Жругр нас и может рассудить — хоть правильно, хоть нет.
Сейчас Русомир перед Навной — как она сама перед отцом. На неё смотрит могучее и упрямое русское мы, и вот тут как раз тот случай, когда она ясно ощущает своё я, в соборности отнюдь не растворённое и жаждущее тянуть соборность ввысь, как бы та ни упиралась. Теперь уже Навна подбирает слова, чтобы не слишком раздражать несговорчивое мы. Будь она даже согласна с необходимостью роспуска Союза, всё равно признаться в этом Русомиру не решилась бы. Она сказала:
— Нет, именно от тебя зависит. Будем атаковать русскую часть пещеры, а там видно будет.
— Русскую часть? Слишком уж она переплетена с другими частями, и Жругр ведь один. Не очень понимаю.
«Сложно объяснять другому то, что самой неясно», — грустно отметила про себя Навна и зашла с другой стороны:
— Ты ведь понимаешь, что нелепо рассматривать наше всенародное дело как начало перехода всего человечества к коммунизму? Трудиться на благо родной страны ради того, чтобы она стала столь сильной, что сумеет развернуть мировую революцию и тем самым довести человечество до ядерной войны, — очень странное занятие, не правда ли?
— Вообще-то да, — ответил Русомир неуверенно. — Но буржуи нам всё равно житья не дадут.
— Ты всё ещё веришь, что или мы победим буржуев по всей планете или они нас задавят и третьего не дано?
— Жругр так говорит…
— Ты лучше мне верь. А я говорю: ужиться с буржуями на одной планете можно, так что они — сами по себе, а мы строим светлое будущее на шестой части суши, этого нам достаточно. Пора сворачивать хроническую войну с империализмом. А нет войны — нечего и воспринимать всю страну как тыл, обязанный подстраиваться под нужды фронта. Пора заняться обустройством страны не как плацдарма для мировой революции, а просто как пространства для свободной счастливой жизни. И наш главный враг — хаосса. Её пещеры быть не должно, а без тебя её не разрушить.
Чем дальше, тем больше Русомир к такому прислушивается. Но страшно мешает то, что его представления о светлом будущем смутны, разрозненны и несамостоятельны. Мало того, что такой Русомир в пещеру не сунется, — так Навне и самой страшно было бы с ним туда идти. Он должен видеть будущее России. Значит, надо его в этом направлении усиленно воспитывать.





НЕУКРОТИМАЯ ЗЕМЛЯ

— А сейчас, — сказала Русомиру Навна, — мы с тобой будем изучать «Неукротимую планету» — дабы ты получше уяснил, что такое планетарная соборность и до чего доводит пренебрежение к ней.
Под заглавием «Неукротимая планета» в Советском Союзе вышел роман Гарри Гаррисона "Мир смерти" (Deathworld). Произведённая при переводе на русский замена названия очень удачна. Ведь главная героиня книги, если вдуматься, — сама планета Пирр, действующая как одно существо, целенаправленно уничтожающая тех, кто хотел её укротить.
Как такое возможно? Эволюция на Пирре — планете крайне суровой, с беспрерывными природными катаклизмами, — шла таким образом, что взаимопомощь между всеми его обитателями достигла высочайшего уровня. Конечно, естественный отбор идёт своим чередом, но обязательным условием выживания стала способность к взаимопомощи, в том числе телепатическому обмену информацией с другими. Все животные и растения на Пирре обладают даром телепатии, что позволяет им в критической обстановке действовать согласованно. Например, некоторые виды животных способны предчувствовать извержение вулкана и они не просто сами убегают подальше, а телепатически оповещают об опасности всех вокруг, так что спасаются все (причём в это время друг друга не трогают). И тому подобное. Вот так связано всё живое на планете. Чуждые телепатии виды отсеяны эволюцией, не выдержали конкуренции, поскольку находились вне этой системы взаимопомощи.
Люди поселились на Пирре, не подозревая о такой его особенности. Естественно, при постройке своего города нанесли местной флоре и фауне какой-то ущерб — и стали восприниматься ею как стихийное бедствие. Что-то вроде хронического лесного пожара, только вместо огня — некие двуногие существа, не считающиеся с местными правилами. Значит, их надо уничтожить. Друг друга пиррянские организмы убивают только в ходе борьбы за существование, а на людей нападают без всякой видимой причины. Пиррянский зверь кидается на человека не потому, что хочет его съесть, и не потому, что опасается нападения с его стороны, а потому, что человек, можно сказать, помечен как заведомый враг всего живого, такое восприятие его постепенно телепатически пропитывает всю биосферу планеты. Вот почему всякий должен его при первой возможности убить, хоть бы и ценой собственной жизни.
Местные организмы нападают на людей, те их убивают, после чего воспринимаются как ещё большая угроза, поэтому атаки на них усиливаются, люди, обороняясь, убивают ещё больше… и так далее. Словом, как лернейская гидра — чем успешнее люди воюют с местной природой, тем сильнее и свирепее становится враг. Постепенно уже всё живое ополчается против пришельцев. Планета ощущает город как язву на своём теле, которую необходимо залечить, и даже саму эволюцию направляет в эту сторону — возникают новые виды животных и растений, смысл существования которых к тому и сводится, чтобы убивать людей. Те выстраивают вокруг города мощные укрепления и живут в осаде. Все их силы уходят на эту бесконечную войну, нравы грубеют, о науке или искусстве в таких условиях и речи быть не может. В том числе начисто забыта собственная история — через несколько веков пирряне полагают, что война с планетой шла с момента их появления здесь и всегда была столь же ожесточённой.
Занесённый судьбой на Пирр инопланетник Язон динАльт свежим взглядом быстро разглядел неуклонную тенденцию к ухудшению отношений между пиррянами и их планетой, и сумел хотя бы в самых общих восстановить историю пиррянского города. Сопоставил полученные данные с тем фактом, что пиррянские организмы относятся к человеку несравненно хуже, чем друг к другу, и, будучи свободен от здешних табу, сделал вывод: планета целенаправленно воюет против человека. Но как? Сначала возникло естественное предположение, что на Пирре есть местные разумные существа, которые скрытно управляют атаками на город.
— Как демиурги, — заметил Русомир. — Организуют сопротивление всех сил планеты её врагу. А город, в таком случае, — аналог нынешней западной цивилизации. Она ведь тоже хочет всё на планете переделать по-своему, ни с чем не считаясь.
— Верно. Она на пиррянский город похожа более всего. Но и система, которую выстраивает красный Жругр, тут не без греха. Он тоже мечтает перекроить всю планету, только по-марксистски.
— Ну, отчасти так…
— Пусть отчасти. Но всё-таки имей в виду, что и мы с тобой, получается, в каком-то смысле находимся в пиррянском городе. Так что смотри на обстановку и из-за его стен.

На деле никакого подобия демиургов на Пирре нет, как нет и аборигенной разумной жизни вообще. Когда пирряне, по-своему истолковав добытые Язоном сведения, уничтожили некую пещеру, где предположительно таился руководящий нападениями на город штаб противника, город немедля подвергся невиданно мощному штурму и едва устоял. Что они там взорвали вместо гипотетического штаба — остаётся лишь гадать, но своими топорными действиями сделали только хуже.
— Вникнуть в сюжет было бы легче, — сказал Русомир, — направляй эти атаки какие-то местные разумные существа.
— Зато планетарная соборность оказалась бы в тени. Ну разве на Земле она столь же очевидна?
Да, на нашей планете всё куда сложнее — именно потому, что она сама взрастила для себя разумную жизнь. Поэтому от попыток перекроить Землю по тем или иным схемам планета обороняется, в основном, человеческими же руками. Тут на виду сами люди, за которыми волю планеты разглядеть непросто. Легко счесть, что попыткам переделать планету люди противодействуют исключительно из собственных соображений и не надо искать за их действиями волю самой Земли. А вот когда пиррянский город триста лет беспрерывно и без всякого видимого смысла (даже попросту самоубийственно) долбят полчища неразумных тварей, когда сама эволюция заточена на уничтожение города, то ясно, что за этим — воля самой планеты. И с враждебной планете силой на Пирре всё понятно — очаг цивилизации там один. В «Неукротимой планете» ситуация упрощена до предела, и потому обнажена суть: вот телепатически организованные силы планеты, а вот вгрызшееся в неё инородное тело, отсюда и война.
На Земле суть та же, но скрыта, потому что по обе стороны линии фронта — люди. Одни, сплотившись вокруг какой-либо идеологии, перекраивают под неё всё вокруг — в том числе переделывают (уничтожают, изгоняют) других, "неправильных" людей. Те, сопротивляясь, сплачиваются против этой угрозы. Причём объединяться на такой основе могут люди (и целые народы) вообще разные. Никакого идейного единства у них нет и в помине. Их делает союзниками нечто несравненно более глубокое: они просто хотят уцелеть и оставаться самими собой, а это общее свойство всего живого. Защищая каждый себя, они тем самым в совокупности защищают (обычно — не сознавая того) свою планету от превращения её в полностью регулируемый чьими-то догмами мир. К примеру, на такой основе Россия объединялась с США и Англией, чтобы мы жили по-своему, а они по-своему, — а не как Гитлер велит. Навязыванию всем одного образа жизни противопоставляется не какой-то иной единый образ жизни, а просто отрицание необходимости такового. Человечество едино в своём желании сохранить своё разнообразие — вот в чём дело. Что всегда проявляется, когда кто-то создаёт реальную угрозу этому разнообразию. И чем успешнее идёт навязывание всем одних ценностей, чем очевиднее угроза, что всех причешут под одну гребёнку, тем сильнее и решительнее сопротивление и всё более разнородные силы в него втягиваются, — в общем, всё та же лернейская гидра.
Причём на Земле более-менее близких аналогов пиррянского города всегда много, поскольку хватает разных агрессивных идеологий. И они сталкиваются между собой иногда причудливым образом. В приведённом выше примере Советский Союз и, так сказать, классический (не гитлеровский, имею в виду) Запад защищали Землю от гитлеровского плана переустройства мира. Но защитили — и вспомнили каждый о своих собственных глобальных замыслах. Снова, как было до Гитлера, главным аналогом пиррянского города становится западная цивилизация — и уже вокруг неё активизируется всё то же кольцо враждебности, важнейшим узлом которого является СССР. Но он ведь и сам, из-за идеи мировой революции, сильно смахивает на тот же пиррянский город, и тоже создаёт вокруг себя кольцо врагов. И если он активно и успешно поведёт мировую революцию, то все разнообразные силы, не приемлющие коммунизма (или его советского варианта, или ещё чего) будут объединяться против него — а значит, и против России. И чем успешнее наступление, тем хуже нам самим — поскольку и тут всё та же бессмертная растущая гидра.

— А вывод такой, — заключила Навна, — что не надо пытаться укрощать свою планету. У нас это значит, в первую очередь, что не надо указывать другим народам, как им следует жить.
— Запад всё равно всем будет указывать, — ответил Русомир.
— Будет. И ему же хуже. Пусть откармливает свою гидру её же срубленными головами. Но нас это затрагивает хоть и сильно, но всё же косвенно, мы за ядерным щитом, и к тому же нам Запад всё равно не перевоспитать. А для нас куда важнее и куда достижимее другое: не будем тащить за собой другие народы — и не будет Россия похожа на пиррянский город. Своё светлое будущее надо строить в своей стране.





ПРИЗРАК ТОРМАНСА

Но как именно должно выглядеть наше светлое будущее? В любом случае для ответа на это вопрос лучше отталкиваться от картины коммунизма — как широко известной и хотя бы на словах признаваемой за истинную. А она явно нуждается в прояснении.
Почти одновременно с «Розой Мира» и «Русью изначальной» вышел роман И.А.Ефремова «Туманность Андромеды», в котором коммунизм изображён весьма наглядно. Жругр непоколебимо верил, что коммунизм — действительно светлое будущее, а чтобы люди к нему сильнее стремились, они должны его лучше разглядеть - чему сухие марксистские учебники помогают мало. Поэтому «Туманность Андромеды» Жругр считал своей книгой. Навна — тоже, - но из иных соображений. Русомиру нужно иметь целостное представление о светлом будущем и, следовательно, путях движения к нему. А пока у него на этот счёт лишь отдельные разрозненные, друг с другом не согласованные мысли, а вот целостная картина… тут Русомир вопросительно поглядывает на Жругра — мол, тот её знает. Но откуда Жругр возьмёт знающих её людей? Да они до сих пор и не требовались особо, страной руководили такие, которые умели применять к решению насущных проблем всё те же отдельные разрозненные марксистские идеи, а при надобности действовать вовсе вопреки марксизму, — ведь для выживания Советского Союза в кольце врагов прагматизм куда полезнее глубокого знания коммунистической теории. Словом, представление о коммунизме оставалось фрагментарным и смутным. И ценность «Туманности» в глазах Навны состояла в том, чтобы начать рассеивать этот туман.
Через 12 лет Ефремов пишет продолжение того романа — «Час Быка». Эту книгу Жругр сначала тоже счёл было своей, и её пару лет издавали большими тиражами. А о чём она, если присмотреться?
Несомненно, Торманс на самом деле — вариант будущего Земли, от которого Ефремов предостерегает человечество. Вопрос в том, по какой колее род людской может докатиться до Торманса. То, что писатель имел в виду непременно капиталистический путь, — объяснение наивное; тогда он так и сказал бы, что предки тормансиан — американцы или, скажем, немцы, - и места для домыслов не остаётся. Но они, как легко установить по многим признакам, — китайцы, а значит — коммунисты; а это всё очень усложняет. Получается, Ефремов изобразил деградацию руководимого именно коммунистами общества.
В «Часе Быка» присутствуют два мира. Один — коммунистическая Земля; тут заметно дополняется и подправляется данная в «Туманности Андромеды» картина будущего. Второй — Торманс. В сущности, это изображение жуткого будущего Земли, только перенесённое на вымышленную планету. Для большей ясности вообразите, что борьба за власть над Землёй завершилась победой предков Чойо Чагаса и они реализовали на нашей планете то, что в романе им удалось только на Тормансе. Таким образом, в «Часе Быка» представлены два варианта будущего Земли… светлый и тёмный? Но не так уж они противоположны.
Навна их сходство видела ясно хотя бы уже потому, что ей не было места ни в каком из этих миров. Соборные Души в них не нужны, поскольку считается очевидным, что деление человечества на народы есть зло, которое следует преодолеть. Поэтому там и там уничтожены две главнейшие опоры Соборных Душ — семья и история.

На ефремовской Земле семьи нет вообще, воспитание детей взял на себя глобальный детдом, на Тормансе от семьи осталась одна разбитая скорлупа, так что, по сути, и там воспитание полностью централизовано. Значит, в обоих случаях Гагтунгр далеко продвинулся в осуществлении своего плана: истребив собориц, он узурпировал их роль и штампует человеческие души по своим лекалам. На Тормансе ему помогает последний оставшийся уицраор — глобальный, а на ефремовской Земле таковой уже отработал своё — тоталитарное воспитание отлажено настолько, что «не такие» люди появляются очень редко и для их нейтрализации не требуется грубый репрессивный аппарат, достаточно более тонких инструментов типа ПНОИ и РТИ.
Правда, возникает естественное возражение: на ефремовской Земле люди добрые, всесторонне развитые и т.п.; неужели Гагтунгру такие нужны? Конечно нет. Но таких и не будет. Уничтожение семьи, а с нею и всех национальных традиций, неизбежно ведёт к деградации всей системы воспитания. Глобальный детдом только в оторванных от жизни фантазиях может взрастить Вира Норина или Веду Конг, а на деле он будет штамповать тормансиан. Ефремовская Земля утопична, на ней присутствует непримиримое противоречие между системой воспитания и её ожидаемыми результатами. Она предполагает, образно говоря, что на репейнике будут расти яблоки. Такой мир в реальной жизни существовать не может. А вот Торманс — может; тормансиане — естественный продукт глобального детдома, руководимого глобальным демоном. Так какие два варианта будущего Земли обрисованы в «Часе Быка»? Тот, который якобы должен получиться по развитии по марксистскому пути. И тот, к которому человечество докатится в действительности, если ставить экономику выше всего и сплющивать человека до состояния homo economicus.

И прошлое там и там напрочь забыто.
На Тормансе истории не придаётся значения, да её и фальсифицируют походя. На ефремовской Земле она вроде ставится очень высоко, но надо обратить внимание на один кое-как замаскированный в книге факт. По «Часу Быка», при переходе к коммунизму были уничтожены все книги и прочие источники сведений об истории человечества. Это с очевидностью следует из того, что на ефремовской Земле крайне слабо знают докоммунистическую историю человечества. При её описании не используется даже общепринятая ныне хронология; к примеру, дата 1917 год там никому ни о чём не говорит. Наша хронология просто утрачена, заменена другой, которая ныне используется в основном лишь в Восточной Азии:

Историки для тех времен пользуются периодизацией, принятой в хрониках монастыря Бан Тоголо в Каракоруме. Уединившиеся там летописцы беспристрастно регистрировали мировые события ЭРМ, пользуясь двухполосной системой сопоставления противоречивых радиосообщений. Удаленность буддийского монастыря — причина, почему там сохранились летописи, — в те времена множество исторических документов в других странах погибло. В Бан Тоголо уцелела самая полная хронология, и мы пользуемся ее календарем.

В другом месте уточняется, как именно земляне лишились памяти о прошлом:

После ухода ваших звездолетов было еще великое сражение. Наши предки не догадались спрятать документы под землю или в море. Погибло многое.

Объяснение звучит то ли запредельно наивно, то ли прямо издевательски. Великое сражение, в котором человечество выжило, а имеющие отношение к истории документы начисто исчезли? Это как? Для того, чтобы забылась даже хронология, нужно практически полное исчезновение буквально любых исторических источников по всей планете. Даже единственный сохранившийся экземпляр какой-нибудь энциклопедии уже не позволил бы хронологии погибнуть. Да что там энциклопедии — тут сгодятся и обычные школьные учебники по истории, которые существуют в немыслимом количестве экземпляров буквально во всех уголках планеты. Но погибло вообще всё, где бы ни находилось — в книжных хранилищах, домашних библиотеках, где угодно. Никакая война не способна столь начисто истребить книги. Тем более что не такой уж тотальной она была. Ведь цивилизация сохранилась на приличном уровне — а это, кстати, означает, что техническая литература тоже уцелела в достаточном для обслуживания техники количестве. Погибла именно историческая. Вот как избирательно бомбы летали, оказывается, попадали именно в то, что связано с историей. Ясно, что в действительности память о прошлом стёрта уже после войны — при целенаправленном уничтожении исторических источников (вместе со сведущими в истории людьми, естественно) в течение ряда поколений. Когда, наконец, решили, что искоренили память о неправильном прошлом достаточно и остатки её уже не опасны, то обнаружилось, что в неком каракорумском монастыре всё-таки что-то осталось. На основе этих огрызков и начали кое-как восстанавливать уничтоженную историю.
Вот что, по «Часу Быка», должно было происходить после установления коммунистической власти над всей планетой. Но тут не в коммунистах дело. Если предположить, что за создание общечеловечества взялись люди, руководствующиеся какой-то даже самой противоположной марксизму идеологией, то получилось бы то же самое. Любая настроенная на создание общечеловечества группировка, дорвавшись до власти над всей планетой, должна действовать так же. Ведь нельзя слить народы воедино, не стерев их историческую память, а для этого надо обнулить вообще всю историю человечества, поскольку та вдоль и поперёк этническая. История человечества — история народов, она не нужна тем, кто считает деление человечества на народы злом.

Зато на ефремовской Земле Навну вдохновляет почти полное отсутствие влияния хаоссы, которая никак не может манипулировать людьми, ибо те почти не подвержены низменным страстям, так что вся засохла и сморщилась, её и не видать. Сравните хотя бы с миром будущего, показанным в «Неукротимой планете», — там люди защищены от влияний хаоссы не более, чем мы, поскольку морально не выше нас. А Ефремов решительно утверждает возможность огромного нравственного прогресса. Он наглядно изобразил мир без пещеры хаоссы. Как Навне такого не ценить? Камень, который топит всю ефремовскую картину будущего, — узел из атеизма, глобального этноцида и глобального детдома. Если этот камень отвязать и выбросить, то мир без пещеры хаоссы чудесен.

А Жругра уже обуревают подозрения:
— Что-то этот Торманс многим похож на Советский Союз, да и картина коммунизма у Ефремова сомнительна, если приглядеться.
— Так надо уточнять представление о коммунизме, ведь марксизм против любых догм, — пытается успокоить его Навна. — Если учение Маркса всесильно, потому что верно, то как оно может бояться истины?
— Слишком уж многое там уточнять придётся. Да все перессорятся и передерутся, если возьмутся такое обсуждать. Я это безобразие прихлопну.
— Но картина светлого будущего всё равно ведь должна проясняться, лучше уж тебе возглавить её прояснение. Люди должны сознательно участвовать во всенародном деле, для чего необходимо видеть ориентир, идеал. А сейчас его, если говорить откровенно, никто не видит. Что-то мутное, где всё сливается, деталей не различить. Ефремов в чём-то ошибся? Другие поправят. Если коммунизм идеален, то вернейший путь к осознанию всеми его правильности — беспристрастное рассмотрение его во всех подробностях.
Но Жругр не доверяет умникам, которые проникают в светлое будущее чисто своим умом, вовсе без марксистского костыля или же таская его с собой скорее для виду, нежели для использования: огляделся, вроде не видят, костыль на плечо — и побежал. Если эти умники начнут свободно разбирать по косточкам коммунизм… Всполошённый Жругр чувствовал, что не сможет удержать такое обсуждение под контролем. Начавшись в рамках марксизма, оно их затем неизбежно снесёт, и откроется такой простор мысли, а с нею — и ереси, что уицраор заранее в ужасе. Он отшатнулся от этой безбрежности словно от края пропасти.
Так что вопрос с «Часом Быка» Жругр решил по-своему. Роман оказался фактически под запретом. Конечно, это крайне нелогично — сначала массово издавать книгу, а вскоре, без видимой причины и каких-либо объяснений, попытаться поставить на ней крест. Такая судорожность действий Жругра показывает, насколько он был сбит с толку наметившимся серьёзным обсуждением того, в чём считал себя высшим судиёй. И это, конечно, сигнал прочим писателям-фантастам: не надо слишком усердно развивать поднятую Ефремовым тему.
Естественно, таким образом Жругр сильно мешает народу разглядывать светлое будущее, а через народ мешает и Русомиру. Но тот с помощью Навны всё же продвигается в этом направлении. Прежняя примитивная дилемма «за коммунизм — против коммунизма» постепенно вытесняется из его сознания более многоцветной картиной.
— Да, — говорит он Навне, — самое ценное у Ефремова — настрой на уничтожение пещеры хаоссы. Это вдохновляет. Но верного пути к этой цели Ефремов не подсказывает. Так что делать? Страшная же пещера — и очень запутанная.





ОДИНОКИЕ ПАРУСА

Навна воюет с хаоссой за любого человека буквально всю его жизнь. Хаосса охотится за каждым ребёнком с рождения, стремится утащить его душу в свою пещеру и изуродовать. И более всего Навна жаждет понадёжнее защитить от неё именно детей.
Русомир по совету Навны читает повесть Владислава Крапивина «Колыбельная для брата». Там воинство хаоссы представлено шайкой малолетних вымогателей во главе с неким Дыбой. Очередной их жертвой стал Петька Чирков по прозвищу Чирок. Его одноклассник Кирилл Векшин, случайно узнав об этой истории, задумался о будущем своего трёхмесячного брата:

Чирок тоже был такой крохой, а сейчас попал в беду. Если отдать его этой беде, через тринадцать лет она придет и за Антошкой.
В самом деле так может случиться! И получается, что сегодня Кирилл оставил в беде брата.


С точки зрения житейской логики, передряга с Чирком и предполагаемая беда с младшим братом Кирилла никак не связаны. Но для Соборной Души связь между ними ясна как белый день: Кирилл, помогая Чирку, становится другим, гораздо более способным оградить Антошку от будущих бед, причём главная защита состоит в том, что у Антошки появляется, в лице старшего брата, достойный пример для подражания. Защищать есть от чего. Вот старая учительница рассказала Кириллу о своём бывшем ученике, который как-то постепенно и незаметно сделался уголовником.

И с этой минуты ощущение опасности не оставляло Кирилла. Он ехал домой, а лицо незнакомого Мишки все маячило перед ним.
Почему он стал бандитом? Он же был обыкновенным мальчишкой. Как Митька-Маус. Значит, и Митька может? Значит, все могут?
И Антошка?
Все люди были такими, как Антошка. У них смешно топорщились на темени волоски. Никто из них не хотел зла. Они бездумно улыбались солнечным зайчикам и ловили губами угол пеленки, если он пощекочет щеку. Они все такие сначала. А потом делаются разными.
Если человек хороший, это понятно. А почему некоторые становятся гадами? Вроде Дыбы? Почему?
Может быть, потому, что сначала боятся других гадов? А боятся потому, что одни? Как Чирок?


Получается, для Дыб толпа одиночек — не только объект грабежа, но ещё и источник пополнения шаек, более того — Дыбы сами из неё вырастают. Царство хаоссы живёт толпой одиночек - а значит, никто не должен оставаться один. Кирилл спасает от одиночества Чирка и, в ином смысле — Антошку. А может спасти, потому что сам не один.

– Кир, – вдруг сказал длинный Климов. – А ты правда был не такой. Силу почуял?
"Давно почуял", – подумал Кирилл. Он помнил, что за ним "Капитан Грант". И тот штормовой день. И "Колыбельная". Это и была сила.


«Капитан Грант» — парусник, который Кирилл с друзьями собственноручно построили и уже испытали в деле, и даже людей от лесного пожара на нём пытались эвакуировать (что в итоге не потребовалось, но сути это не меняет). Так появился сплочённый дееспособный коллектив. То есть — организованная сила, которую можно использовать и в мирных целях, и для самообороны, и для помощи другим людям. В экипаже Кирилл по-настоящему почувствовал, что он не один, — и начал становиться другим. Но каким именно другим?

— Я примерно то же чувствовал, — сказал Навне Радим, — когда лежал в твоём теремке без признаков жизни, а ты требовала от меня ожить, чтобы спасти тебя и сестёр. Я должен был стать другим, чтобы помочь вам, а Кирилл — чтобы помочь брату. Мне было нелегко понять, каким именно другим следует стать, — вот что хуже всего. Я ведь не мог равняться на героев из прошлого. И Кирилл не может.

Но почему не может? Скажем, не раз упоминаемый в «Колыбельной для брата» гайдаровский Тимур — чем не пример для подражания? Если Кирилл вступил в уже существовавший экипаж, то Тимур сам создал свою команду. И поставил на место Квакина, который ничем существенно не отличается от Дыбы.

–Бей, не отступай!– выхватывая из кармана яблоко и швыряя по огням, крикнул Квакин.– Рви фонари с руками! Это идет он… Тимка!
–Там Тимка, а здесь Симка!– гаркнул, вырываясь из-за куста, Симаков.
И еще десяток мальчишек рванулись с тылу и с фланга.
–Эге!– заорал Квакин.– Да у них сила! За забор вылетай, ребята!


Да, у отряда Тимура сила — единственное, что способно произвести впечатление на Квакиных-Дыб, убедить их в том, что пора «вылетать за забор» — хотя и это не спасёт. А сила, в общем, оттуда же, откуда у экипажа «Капитана Гранта», — ребята сплотились вокруг общего дела, вот и стали силой. Так почему Тимур не может служить для Кирилла настоящим примером?
Потому что общее дело в этих двух случаях — очень разное. У команды Тимура — помощь семьям красноармейцев. Тут общее дело диктуется обстановкой, притягивает всех неравнодушных, независимо от того, кто из них чем вообще-то хочет заниматься. Мало ли чего самому хочется — обстановка тяжёлая, надо людям помогать. Тогда как Кирилл с товарищами объединились как раз вокруг того, что именно им интересно, то есть вокруг парусника. В первом случае — осознанная необходимость, во втором — свобода самовыражения. Такое разительное отличие объясняется не тем, что ребята другие, а тем, что обстановка за сорок лет сильно изменилась в лучшую сторону.
Тимур с товарищами ощущают себя, в сущности, солдатами-добровольцами на войне с мировым империализмом. Солдат делает что нужно, а не что хочет. Нельзя на фронт — значит, пока станем хотя бы помогать семьям красноармейцев. В том числе защищать их сады от воришек. Сады эти, с точки зрения Тимура, — своего рода тыловые объекты Красной армии, а налёты на них — как бы диверсии. Тимур вначале требует от Квакина всего лишь не трогать эти объекты, не уподобляться Мальчишу-Плохишу — тот сознательно продался буржуинам за варенье и печенье, а Квакин, получается, неосознанно продаётся за яблоки. Сумей Квакин верно оценить соотношение сил — оставил бы эти сады в покое, переключившись на другие. И квакинская шайка существовала бы дальше. Такое время — хаосса прячется в тени Буржуина, основные силы уходят на борьбу с ним, а не с ней.
А Кирилл со сверстниками живёт в стране, которая достаточно надёжно защищена от внешнего врага, — и потому тень Буржуина уже не столь густая, чтобы хаосса в ней надёжно укрылась. Потому и Дыба в худшем положении, нежели Квакин.

– Вроде мы незнакомы, – заметил Дыба и медленно осмотрел Климова от ботинок до макушки. – Вроде мы дорогу друг другу не переходили.
Климов зевнул.
– Вроде… – сказал он. – Вот и не переходи. Как кого зацепишь, считай, что перешел.


Квакину говорят: не трогай тех, кто под нашей защитой. А Дыбе: не трогай вообще никого, под нашей защитой — все. Шайке Квакина позволяют существовать дальше, не выходя за указанные рамки. Компанию Дыбы приговаривают к ликвидации без всяких оговорок: разойдитесь, сидите тихо и не мешайте людям жить.
Но ясно же, что загоняемый в угол Дыба так просто не сдастся. Как и все подобные Дыбы, малолетние и тем более взрослые. Ведь им же буквально ломают жизнь — как они её себе представляют. Словом, хаосса, если столь круто за неё взяться, мобилизует свои полчища и окажет яростное сопротивление — в самых разнообразных формах. Жругр и Русомир опасаются слишком её злить — именно потому, что главным врагом по-прежнему считают, образно говоря, Буржуина. Хаосса прячется за ним — мол, да, я злая и вредная, но до меня ли вам, вон Буржуин на вас прёт, вы внешним врагом занимайтесь, а меня не зажимайте слишком… а то ведь и психануть могу! И Жругр с Русомиром уступают. А глядя на них, не слишком рвутся в бой с хаоссой государство и народ.
Что и видно на примере класса, в котором учатся Кирилл и Чирок. Класс является также правофланговым тимуровским пионерским отрядом, лучшим в школе. И, казалось, легко может хотя бы защитить одноклассника от Дыбы — это ведь всего ничего по сравнению с тем, что делал Тимур. Однако отряду не до борьбы со всяким там мелким хулиганьём, он занят куда более масштабными делами:

— У нас такая работа за прошлый год! Мы триста писем получили со всей страны, если хочешь знать, потому что у нас работа. У нас друзья во всех республиках и вообще… Мы с болгарскими пионерами переписываемся!
– А Чирок? – сказал Кирилл.
– Что – Чирок?
– Ему что до твоей работы и переписки? Где был отряд, когда Чирка избивали?
– А где был ты? – спросила Ева Петровна. – Ты взял на себя роль судьи. А разве ты уже не в отряде?
Но Кирилл заранее знал, что она это спросит.
– Нет, я тоже виноват, – сказал он. – Но я хоть не оправдываюсь и не кричу, что у нас везде друзья. Друзья во всех республиках, а между собой подружиться не умеем… Или боимся?
– Чего? – спросил Димка Сушко. – Тебя, что ли?
– Дубина ты, – сказал Кирилл. – Не меня, а того, что придется по правде друг за друга отвечать. Защищать друг друга. Не словами, а делом.

Внешне у правофлангового тимуровского сохраняется логика Тимура: ну не пускают нас на фронт, да и самого фронта нет, — так станем делать то, что можем, – хотя бы переписываться с болгарскими и прочими пионерами, вместе с которыми нам потом громить мировой империализм. На деле получается пародия на команду Тимура, типичное эпигонство, — что было естественным в предвоенной атмосфере, теперь смотрится нелепо. Разговоры про работу, переписку и прочую занятость просто прикрывают один очевидный для Кирилла факт: «Нет никакого отряда… Просто тридцать семь человек и Ева Петровна Красовская». 38 я — а где мы? Какое ещё мы, если настоящего общего дела нет?
Получается, в экипаже парусника Кирилл нашёл то, чего нет в классе, увидел, что такое мы. И теперь делает вывод: «Вот если бы у каждого хорошего человека был свой экипаж, тогда бы все Дыбы повывелись от безработицы».
Так Кирилл по-своему выходит к самой сути замышляемого Яросветом и Навной генерального наступления на пещеру хаоссы. Самая суть не прямо в войне с Дыбами, а в изменении самой структуры общества. Чтобы каждый занимался делом, которое и ему интересно и стране полезно, и на такой основе объединялся с другими людьми, увлекающимися тем же. Получается общество, структурированное по общественно полезным интересам. Главное даже не то, что сплочённый коллектив способен защитить от Дыб своих и даже посторонних, а то, что в таком обществе Дыбам и взяться неоткуда.
Экипаж «Капитана Гранта» — частица такого общества, как бы вестник из будущего. Хотя прямой немедленной пользы стране от него нет, зато он воспитывает людей для будущего. Но этот экипаж — сам по себе, парус одинокий. И даже превращение всего общества в, образно выражаясь, совокупность экипажей проблему решает лишь отчасти. Экипажи, каждый на своём корабле, могут толпиться где не надо, оставляя без внимания те места, где они нужны, хуже того — могут сталкиваться друг с другом, хотя бы потому, что каждый считает именно своё дело самым важным. Порядок обеспечит только какой-то единый план действий. Чтобы каждый экипаж видел не только своё дело, но и общую цель всего народа, выстраивал своё дело с учётом её. Одинокие паруса сплотятся в непобедимый флот, только влившись во всенародное дело. Есть охватывающая весь народ советская система, из которой жизнь уходит. И есть одинокие паруса, под которыми жизнь бьёт ключом, но они разобщены. Естественное решение — встраивание их в систему, чтобы они её оживили и подогнали под себя. Система наполнится всенародным делом, которое связано с реальной жизнью народа, его потребностями, а не вытекает из какой-либо спущенной сверху доктрины.

Навна говорит Русомиру:
— Так что делать будем? Вот посмотри, как Ева Петровна рассуждает, а вернее, за тобой повторяет:

– Этот Дыба, как ты выражаешься, не из нашей школы. У него есть своя администрация, дорогой мой. Есть милиция, в конце концов. Комиссия по делам несовершеннолетних.
– Конечно, есть, – сказал Кирилл. – А Дыба тоже есть. Интересно, да? Они есть, и он есть. Никуда не девается. И никуда не денется, пока мы его боимся.


— То, что боимся, — уточнила Навна, — вторично; даём им сил набраться, а потом боимся. А первично то, что «они есть, и он есть». И Жругр есть, со всей своей милицией и прочим, и хаосса тут же довольно вольготно бродит, с Дыбами своими. Русомир, что ты на это скажешь?
— Жругр не тем занят, а что я без него могу?
А раздражённый Жругр пытается утихомирить Навну:
— Далась тебе эта пещера, ну что ты вцепилась в неё мёртвой хваткой? Всегда же так было. Можно подумать, сейчас хаосса наглее, чем раньше; да не в пример хуже бывало, будто не помнишь? Успокойся, наконец, идеалистка ты неисправимая, всё равно без мировой революции хаоссу не придавить.
Навна глядит на тугодума гневно — и ей кажется, что перед нею уже мёртвый уицраор, вроде как зомби.





ВОСЬМОЙ ЖРУГР

Естественно, Навна воспитывала Русомира не только и не столько с помощью художественной литературы, но описывать всё было бы слишком длинно, а суть не изменится. Главный результат — то, что Русомир уже определённо настраивался разгромить пещеру хаоссы. Но по-прежнему слишком уж склонен выталкивать впереди себя Жругра, перекладывать на него значительную часть того, что обязан делать сам. А как переложишь, если Жругр зачастую не желает делать даже то, что действительно обязан?
Вовсе утративший доверие к Жругру Яросвет говорит Навне:
— Видишь, он даже за хаоссу взяться по-настоящему не желает. А ты ещё надеешься отвратить его от марксизма? Как с ним вообще можно говорить про его догмы? Для этого Жругра коммунизм может быть лишь путеводной звездой — именно звездой, в которой нельзя различить никаких деталей. Он не сможет в неё вглядываться, потому что тогда увидел бы там нечто совершенно неприемлемое — неразрешимые противоречия, из коих следует, что коммунизм — тупиковый путь. И что сознательного строителя коммунизма быть не может: сделается вполне сознательным — станет строить не коммунизм, а нечто своё.
— Но я как раз и хочу, чтобы Жругр хорошенько разглядел эти противоречия, тогда ему можно будет объяснить, что надо отвязать наше всенародное дело от коммунизма.
— Не поймёт. Он марксистский уицраор по самой своей сути, для него отказ от коммунизма — смерть.
— Так что же, ему немного осталось жить?! Он же совсем молодой. Неужели успел настолько закостенеть, что не поймёт очевидного?
— Это врождённая связь с Гагтунгром его губит. Не спорю, гораздо лучше было бы его перевоспитать, только не представляю как, а время не ждёт.
Яросвет говорил то, что она вроде и сама видела, но видеть не желала, не в силах признать неминуемость гибели и этого Жругра. Разве можно приговорить к смерти коня, на котором она влетела в Берлин?
— Я его перевоспитаю, — проговорила Навна упрямо. — Мы с ним будем разглядывать коммунизм, пока он не увидит там… вот тот горелый ствол, который портит весь вид. Мы вырвем этот ствол и сделаем из картины коммунизма картину русского рая.
«Да, так мы и сделаем, — подумал Яросвет. — Мы. С другим Жругром. Дело явно к тому идёт».
Но спорить не стал.

Дингра тоже недовольна — мол, за что Жругр ни возьмётся, всё делает за счёт русского народа. Снова, как в начале века, Навна пугает Жругра Дингрой, а Дингру — хаоссой, пытаясь заставить уицраора и кароссу быть внимательнее друг к другу.
На косности Жругра, нытье Дингры и сомнениях Русомира вырос жругрит, объявивший, что готов заботиться только о России и не пытаться вести за собой всё человечество и даже не требовать от русского народа жертв ради сохранения Союза.
Когда-то Русомир хотел избавиться от верховенства Верхомира, стать всенародным идеалом, — и ради этого пошёл за красным Жругром. Теперь, достигнув той цели, не желает более ни за кем идти, намерен в корне пересмотреть отношения с уицраором. А Жругр упирается. И вот появляется жругрит, готовый в этом пойти навстречу Русомиру. Тот колеблется — с одной стороны, привык к нынешнему Жругру, да и просто опасается потрясений, а с другой — предложения жругрита очень заманчивы. В идеале, Русомир предпочёл бы, чтобы Жругр одумался и начал считаться с новыми реалиями, тогда и жругрит не нужен, однако этот идеальный вариант перечёркнут косностью Жругра. Навна без толку вразумляет уицраора, приходя в отчаяние. Вот уже седьмому Жругру она пытается подарить ни много ни мало вечную жизнь — но ни один не берёт. Неужели и в самом деле не унести уицраору бессмертия, неужели не по нему груз?

Яросвет принялся воспитывать жругрита, исходя из того, что Жругр обречён, а посему надо сделать его замену хотя бы менее катастрофичной для России. На сей раз демиург преуспел в этом больше, чем в начале века, — ему удалось не допустить появления других, вовсе им не контролируемых, жругритов. А этого Яросвет с Жарогором просветлили, насколько могли. Главное — убедили в том, что если уж отказываться от коммунистической власти, то нечего и пытаться сохранить страну в прежних границах, потому что без монополии КПСС на власть Союз существовать не может. Так что жругрит настроился на роспуск Союза — союзные республики должны стать независимыми государствами. Это был единственный способ относительно мирного роспуска СССР.

Наконец жругрит убил отца и взял власть. Советский Союз рухнул.
Для Навны 1991 год — это, прежде всего, повторение 1917 года. Опять не удалось победить косность очередного Жругра и тем спасти его от гибели, а Русь — от потрясений. Основное противоречие между программой красного Жругра и волей Земли устранено всё тем же грубым способом — сменой уицраора. Хаосса воспользовалась этими передрягами и сильно осмелела. Навна в мечтах уже видела пещеру разрушенной — и вдруг оттуда такая мощная контратака, хаосса захватывает новые пространства. Теперь к пещере и близко не подступишься. Кошмар.
И притом новый Жругр изначально под гнётом Дингры, даже в большей мере, чем когда-то его отец, а потому не может быть конём Навны, не сознаёт назначения, судьбы династии Жругров. Но делать нечего, в уицраорской династии дела идут по своей логике, к которой приходится приспосабливаться. Яросвет с Навной немедленно благословили нового жругрита на царство, и он стал восьмым Жругром.


--------------------
Не пью, не курю, не смотрю телевизор, не пользуюсь Windows
Вернуться в начало страницы
 
+Ответить с цитированием данного сообщения

Ответить в эту темуОткрыть новую тему
( Гостей: 1 )
Пользователей: 0

 



RSS Текстовая версия Сейчас: 23.9.2019, 9:07