IPB

Здравствуйте, гость ( Вход | Регистрация )

 
Ответить в эту темуОткрыть новую тему
> Часть 11. ВОССОЕДИНЕНИЕ
Поделиться
IVK
сообщение 1.6.2019, 19:57
Сообщение #1


Профессионал
*******

Группа: Глоб. Модератор
Сообщений: 7531
Регистрация: 22.6.2009
Вставить ник
Цитата
Из: Онега
Пользователь №: 1352
Страна: Россия
Город: Не указан
Пол: Муж.



Репутация: 26


ТРОПА ИЗ РАЯ В РАЙ

И на сей раз Навна пребывала в раю недолго. Райское настроение разрушалось удручающим видом теремка. Слишком уж его перекосило: посередине Верхомир, а Русомир в углу. Конечно, тот туда постепенно задвигался весь восемнадцатый век, но Навна это терпела в силу необходимости. А теперь Верхомир уже выполнил то, ради чего вознесён на такую высоту. Россия защищена от внешних и внутренних угроз столь надёжно, что нет смысла и далее тратить на это все силы, пора направлять их на развитие. Так что воин Верхомир должен уступить лучшее место труженику Русомиру. Но тому сначала следует очень многому научиться.
В мире людей это означало следующее.
Устранив главные угрозы, доселе мешавшие России жить спокойно, дворянская власть тем самым создала неплохие условия для того, чтобы все мирно трудились на своё и общее благо. И упёрлась в свой потолок. Дальше надо признавать, что основные силы страны должны идти именно на развитие, а защита России от внешних и внутренних угроз — одно из необходимых дел, но уже вовсе не такое, чтобы под него подгонялось всё остальное. Привилегии дворянства, тем более крепостное право, в таком случае теряли смысл, и власть уже не могла оставаться дворянской. Она должна стать всенародной.
А что этому препятствует? Глубинная суть проблемы не в том, что понуждаемое Жругреттой дворянство цепляется за свои огромные права. Да хоть бы оно и отказалось от них добровольно — само по себе это проблему не снимает. Ведь переход власти от дворянства ко всему народу предполагает изменение самой её сущности.
Дворянская власть охраняла от бед Россию, какова та есть. Воображать цель тут излишне — она очевидна. А гипотетическая новая власть сможет разумно направлять развитие, лишь чётко представляя Россию, какой она будет. Для чего такое представление должно быть и в народе. Надо увязать между собой все виды труда в нечто единое, к одной общей цели направленное, то есть во всенародное дело, смысл коего — гармоничное развитие страны. Организация всего народа для поддержания мира и порядка должна быть заменена организацией всего народа для развития страны — так и никак иначе. Вот оно, настоящее всенародное дело. Не древнее, чисто военное, и не нынешнее, мирное и постоянное, но очень искажённое, а именно настоящее.
Навна раньше не очень над ним задумывалась — более срочных дел дел хватало. А теперь с помощью Яросвета вникает основательно — и чувствует нарастающее вдохновение. Выпадая из нынешнего тающего рая, русская богиня начинает различать вдали новый, ещё более чудесный рай. А он очень схож с тем, который она впервые разглядела больше восьми веков назад, мечтая об Исландии в Поле, и который до сих пор оставался просто мечтой, а не целью. Надо бы изучить его вблизи, однако взлететь к нему не получается, чего-то не хватает, но чего? Безусловной уверенности в таком будущем, а её может дать разве что Яросвет — он-то уж точно знает, что возможно, а что нет.
— Обрисуй ещё раз, какой тогда станет жизнь, — попросила она Яросвета, изготовившись к взлёту.
— Там каждый сам представляет, какой хочет быть Русь, а значит — видит направление её естественного развития и потому понимает суть всенародного дела. Каждый оценивает любого человека по тому, насколько тот полезен Руси. И себя — тоже. А потому сам находит во всенародном деле своё собственное дело — то, которым может принести наибольшую пользу Родине. И счастлив именно этим, а не получаемой выгодой. Поскольку все мыслят и действуют так, то всенародное дело естественно вырастает из желаний самих людей, а не диктуется властью. И… ты подожди, не улетай, надо же подробнее…
— Так посмотреть же надо… — донеслось из мечты, в которой растворялась Навна.
Долго гуляла по новому раю, проникаясь атмосферой невиданного единства между русским народом и его Соборной Душой. Она всегда жаждет счастья всей Руси и каждому, на Руси живущему, и страшно мучается от того, что люди недостаточно разделяют такие её чувства, слишком замкнуты каждый в узком кругу своих близких. А здесь, в чудесном будущем, нет такой стены между ней и народом, и чувствует она себя непередаваемо легко, словно скинула с себя тяжеленные доспехи, в которых сквозь ту стену надо проламываться. Народ её понимает — вот что главное, и потому она счастлива. И, конечно, тут ни пьянства, ни воровства, ни прочих подобных язв, — ибо хаосса загнана в самые глухие норы, а её нынешняя громадная пещера разрушена, ранее заточённые в ней русские души выпущены на волю. И больше хаоссе никого в свои сети не поймать — ей не за что зацепиться, когда каждый счастлив приносимой Родине пользой. И главная опора такого счастливого мира — Русомир, ставший вполне всенародным идеалом. Он проникнут именно таким пониманием всенародного дела — и передаёт это понимание народу.
Навна любовалась изумительной будущей Русью так долго, как только могла, но удерживаться на крыльях мечты становилось всё труднее — притяжение яви нарастает. Наконец глянула вниз, на того Русомира, который в наличии, — и вслед за взглядом сама грохнулась туда, больно ударившись о реальность. И вымолвила скорбно:
— Но у Русомира сейчас нет никакого понятия о всенародном деле. Какое ещё всенародное дело у простонародного идеала? Как мне его воспитывать?

Яросвет начал рисовать:
— Вот исходная точка — нынешний Русомир. А вот цель — будущий Русомир, каким ты его только что видела там. Прямо к цели идти невозможно, поскольку сейчас её народ различить не может. Ведь на Руси доселе не принято всерьёз размышлять о том, какова должна быть наша жизнь (и мы сами) в идеале и как к нему двигаться. Нам раньше было просто не до того. Зато в Европе об этом думают давно и многие, да отчасти и на практике свои идеи применяют, так что будем опираться на плоды их труда. Гляди, между исходной точкой и целью (хоть и в стороне от кратчайшего пути) рисую два ориентира, которые нам пригодятся. Тот, что ближе к исходной точке, — нынешний европейский идеал. На него Русомир может равняться уже сейчас, поскольку достаточно его знает — не столько прямо по Европе, сколько по нашему же европеизированному дворянству. А тот ориентир, что ближе к цели, — идеальный человек в представлении лучших западных мыслителей. Вот он, солнечный… и противоречивый. Его Русомиру прямо сейчас не увидеть. А посему сначала идёт к первому ориентиру, потом ко второму, и вот так приближается к конечной цели настолько, что разглядит уже её саму и повернёт прямо к ней.
— Но не слишком ли эти ориентиры в стороне от прямого пути? И в современной европейской жизни, и в фантазиях мыслителей много всякой шелухи, которая Русомиру совсем ни к чему — ни сейчас ни потом.
— А я не говорю, что Русомир сначала должен стать копией Верхомира, потом — человеком, правильным с точки зрения, к примеру, Вольтера, и лишь затем поворачивать к настоящей цели. Нет, это всего лишь ориентиры, а не сами промежуточные цели.
— А цели эти где?
Яросвет дорисовал на полпути у первому ориентиру одну такую цель:
— Вот Русомир, усвоивший у европейцев и наших дворян то, что нужно, уже способный стать всенародным идеалом. Теперь он видит второй ориентир, то есть готов уже отбросить подражание Западу и двигаться к чисто умозрительной цели.
А вторую — на полпути ко второму ориентиру:
— Вот Русомир, взявший из западных представлений об идеальном мироустройстве всё, что нужно, и более от них не зависящий, научившийся мыслить о подобных материях без оглядки на кого бы то ни было. То есть сам видит конечную цель.
И завершил:
— Сначала Русомир идёт в сторону первого ориентира — но лишь пока не продвинется настолько, что станет достаточно хорошо виден второй. Тогда сворачивает, идёт ко второму — пока не разглядит настоящую цель… Навна, ты где?

А Навна окунулась в детство. Казалось бы, её короткая земная жизнь давно должна забыться, раствориться в несравненно более долгой и насыщенной небесной. Но нет, ничего не забывается. И вспомнилось, как отец, сдавшись на её просьбы, учил её ходить по лесу.
— Запомни вон ту гору, — сказал он как-то раз. — Пойдёшь к ней.
— Да до неё и к ночи не добраться…
— Добираться не надо. Просто иди в ту сторону и поглядывай направо, через какое-то время увидишь ту небольшую гору, на которой вчера были. Сворачивай к ней, и когда различишь на ней обгорелый ствол, разбитый молнией… помнишь такой?
— Да, его с этой стороны сначала не видно из-за берёз, и гора красиво смотрится, а ближе подойдёшь — и это страшилище вылазит.
— Вот когда вылезет, сворачивай направо — и увидишь меня; я туда пройду прямым путём и встану на видном месте.
— То есть я тебя должна искать, а не горы.
— Да, они тут просто приметы. Не забудь только, что и обе горы во многих местах не видны из-за леса, так что сразу замечай, где солнце.
Она очень гордилась, когда в самом деле нашла отца. Ну а потом привыкла так ориентироваться, чувствовала себя в лесу как дома. Казалось бы, зачем всё это? Отцу, пожалуй, для того, чтобы она потом Радима за собой таскала по лесу — ему-то это точно пригодится в жизни. А сама Навна почему так этим увлеклась? Тогда она не могла бы этого объяснить — ну хочется, и всё тут. А теперь ясно. Она всегда жаждала единства с Землёй, взаимопонимания с ней. А ходить по дикому лесу так же свободно, как по своему дому может лишь тот, кто хотя бы в этом смысле един с Землёй.
Потом она Радима точно так же провела по тому же маршруту. Да когда и шла там впервые, уже представляла, что не одна идёт, а с целой толпой детей, — уже не сама учится, а других учит, всё им объясняет. А теперь Яросвет указал ей новый маршрут. И вот по нему она должна провести Русомира.

Вынырнув обратно в реальность, она сказала:
— Значит, сначала иду к первой горе… к первому ориентиру. То есть Русомир делается похожим на Верхомира… насколько это нужно. А вот насколько нужно?
— Пора приглядеться к Франции.





ФРАНЦУЗСКИЙ КОСТЁР

В последние годы восхождения в рай Навна порой оглядывалась на Францию — там происходило нечто небывалое. Но особо не вникала — не до того было. А теперь из тускнеющего рая разглядывала страну Беллы уже пристально, именно в поисках ответа на вопрос о том, как вернуть Русомира на его законное место в теремке. И, естественно, обратилась за помощью к Яросвету:
— Что там творится — я вижу, а вот что должно быть? Чего хочет Земля?
— Земле нужно настоящее всенародное дело — хотя бы в одной стране, для начала. Вот что должно быть во Франции по замыслу Аполлона и Беллы.
Да, отнюдь не одна Навна размышляла над превращением своего простонародного идеала в общенародный, а государства — в управляемое всем народом. Некоторые западные соборицы уже продвинулись по этому пути гораздо дальше, чем она. Тут было на что поглядеть и в Голландии, и в Англии, а с недавних пор — и в США. Но там всё-таки не то, уицраоры не те, методы их приручения едва ли применимы к грозному Жругру. Другое дело — Бартрад, он более-менее похож на Жругра.
Белла довольно долго пыталась повернуть старого Бартрада (того, которого привела к власти Жанна) от дворянства к «третьему сословию», заставить монархию служить равно всему народу. Однако не преуспела в этом, и в итоге королевского Бартрада убил новый, республиканский. Но он и подавно не желал слушаться соборицу, находился под сильнейшим влиянием взбалмошной кароссы, а значит — дёргался между разными борющимися за власть группировками, и гильотина работала без отдыха, вместе с прочими орудиями убийства.
Яросвет объяснил:
— Если очень упрощённо, суть дела такова. Были у Беллы в теремке дворянский идеал и простонародный — Жан и Жак. Первый посредине, второй в углу, — как у тебя Верхомир и Русомир, но у тебя такой перекос до сих пор — от необходимости, а у Беллы господство Жана уже держалось на инерции. Белла давно пыталась водворить Жака на лучшее место. Но он же не умел управлять страной, и научиться мог только у Жана, а тот не хотел его учить себе на погибель. Не желал уйти достойно, надеялся господствовать вечно и тем тащил Францию всё глубже в прошлое. В итоге выведенный из себя Жак просто вышвырнул Жана из страны. И стал всенародным идеалом — в том смысле, что теперь занимается всем, включая управление. Но управлять-то всё равно умеет кое-как, то есть внутренне остаётся всё тем же простонародным идеалом. А значит, страна осталась без вменяемой власти.
— И чем это кончится?
— Снова подчиниться Жану Жак уже не пожелает, тут нет пути назад. Но и свою неспособность к управлению сознаёт всё яснее. А значит, будет выкручиваться старым как мир способом: сплочение на простейшей основе, то есть вокруг одного вождя, и вокруг простейшей цели, то есть войны.
Тут Навна отчётливо увидела перед собой сон, посетивший её в десятилетнем возрасте: Кощей с безголовыми обрами на щупальцах.
— Этот Бартрад со знаменем свободы, равенства и братства — как Кощей-Аваор?
— Да, у него уже сейчас черты Кощея явственно видны, а дальше будет лишь хуже. Война для защиты революции легко переходит в войну грабительскую.
Навна совсем помрачнела, рай вовсе растаял в реальности, мысли обрели иной оборот:
— Этот Кощей может и до Руси дотянуться?
— Всё возможно. Тут две стороны дела: революционная Франция как ориентир — и она же как угроза. Французский костёр может осветить путь, а может и спалить. Но об устранении угрозы позаботимся мы, демиурги, а ты лучше подумай, как Русомиру брать с Жака пример, не повторяя его ошибок.
— Подумаю… когда приду в себя после таких новостей. Появление угрозы, знаешь ли, впечатляет сильнее, чем появление ориентира.

А Бартрад в 1812 году добрался и до России. Тут Навна убедилась, как причудливо могут переплетаться Франция-угроза и Франция-ориентир. Пробудилось то древнее, чисто военное всенародное дело, давно забытое. Конечно, это всего лишь короткая вспышка, но многие увидели, сколь бледно рядом с ней то постоянное всенародное дело, которое идёт со времён Петра, — то, в котором Верхомир ведёт Жругра, а тот тащит Русомира. Вот бы эти два дела соединить — сделать постоянное мирное всенародное дело столь же ярким и эффективным, каким была Отечественная война. Словом, Франция-угроза спровоцировала явление, которое Навну интересовало в смысле движения к Франции-ориентиру.

Наконец Наполеон пал, со своим Бартрадом вместе, Франция оккупирована иностранными армиями. Такого позора не бывало за все века королевской власти. Хорошо покуролесил опиравшийся на весь народ Бартрад. Его отец перевернулся в своём гробу в Уппуме и возопил:
— Что это?!
— Этот костёр, — откликнулась Жанна, — для меня страшнее руанского.

Так был потушен французский костёр, но с тех пор уже беспрерывно горел, то разрастаясь, то ослабевая, приобретая разные формы, другой, не столь буйный, зато постоянный, — костёр всеевропейский, а вернее сказать — западный. Западная цивилизация быстро и непредсказуемо развивалась, всё более становясь для России ориентиром — и угрозой тоже, в разных смыслах.
На планы Навны всё это повлияло очень сильно. Хотя сам по себе замысел превращения Русомира во всенародный идеал не был связан с событиями на западе, но условия для его выполнения сильно изменились — в чём-то стали куда лучше, в чём-то — наоборот. Западный костёр неплохо освещал Русомиру путь — но и угрожал сжечь всю Русь.






ДВОРЯНСКИЙ ПОТОЛОК

Вторая Жругретта повторяла судьбу первой. Сходство с двенадцатым веком очевидно — для тех, кто помнит, разумеется, а уж Навна точно помнит. Чем благополучнее становилась жизнь дворянства, тем явственнее обозначался его раскол. Снова трещина горизонтальная — в нравственном смысле. Нижняя, тёмная часть дворянства, относительно глухая к голосу Навны и тем более Яросвета, желала просто пользоваться своими привилегиями (и расширять их насколько возможно), забыв о том, что вообще-то они даны как плата за тяжкую службу государству и лишь ею оправданы. Тут стремление Жругретты к полному разрыву с Дингрой, к польскому варианту. Верхняя, ближайшая к Соборной Душе часть дворян желала использовать обретённую свободу для служения России уже не по приказу, а по своей воле. Для чего нужно государственное мышление. У мыслящей части дворянства оно давно имелось, но доселе обычно было, так сказать, служебным, — всякий должен мыслить государственно в той мере, в какой требовала занимаемая им должность, — а значит, как правило, в узких рамках. Выход за них выглядел подозрительно, и решались на такое немногие. А думать обо всём государстве полагалось государю и тем, кому он велит. Таково государственное мышление, упорядоченное и управляемое Жругром, — причём Навна тогда против этого особо не возражала. А теперь, особенно благодаря вольности дворянства, весьма обычным делом становилось уже свободное государственное мышление, направляемое не волей Жругра, а мечтой Навны (хотя были и сильные посторонние влияния).
Лучшая часть дворянства постепенно поднимается выше своего идеала, пробивает дворянский потолок, над которым видна сама Соборная Душа. А она подсказывает, что петровское разделение народа отживает своё, а следовательно — и время Верхомира проходит, надо учить править страной уже Русомира.
Правда, быстро выявилась склонность к соединению такого незрелого ещё мышления со старой дворянской привычкой достигать своего силой оружия. Кое-как сопоставив русскую реальность с идеаломё выявить страшное несоответствие между ними, сделать вывод о необходимости радикальных реформ и, видя, что власть против (хотя она против не столько из-за косности, сколько из здравого смысла), попытаться самим взять судьбу страны в свои руки. Что и сделали декабристы. Жругр их задавил, тем предотвратив бессмысленные потрясения похлеще Пугачёвщины.
Ленин потом про них скажет, что они страшно далеки от народа. Но Пугачёв, наоборот, страшно близок к простому народу, опутан его мечтами и иллюзиями, — и всё равно обречён. Не в том тут дело, кто близок к народу, а кто далёк, — дело в том, что никакой разумной альтернативы самодержавию просто не было.
Порядок, обеспечиваемый самодержавием, служил основой и для развития свободного государственного мышления. Без самодержавия не было бы и золотого века русской литературы. Ведь поэты и писатели (состоявшиеся и потенциальные), будучи людьми большей частью общественно активными, кинулись бы в политику и, не успев ещё ничего сочинить, утонули бы в ней, не будь такая возможность намертво перекрыта Жругром. Некоторые, впрочем, действительно утонули, но не все ведь.
И Пушкин чуть не утонул. Он в день восстания декабристов из-за дурных примет остался в Михайловском и только потому не очутился на Сенатской площади. А к чему он там? Его дело другое — думать. И прежде всего — над тем, как преодолеть раздвоение русского народа.
А самую суть этого раздвоения (а значит — и способы его преодоления) лучше всего искать там, где оно проявилось с наибольшей, чудовищной силой, — в Пугачёвщине.






ЧУДО В БЕЛОГОРСКОЙ КРЕПОСТИ

Пушкин много лет изучал историю Пугачёвского восстания, задумывая книгу, главный герой которой — дворянин, увидевший в этом движении некую правду и потому участвующий в нём сознательно. Но такой никак не получался и в итоге расщепился на несколько персонажей. Один — Швабрин — действительно служит самозванцу, но из сугубо личных побуждений; точно так же он мог перейти на сторону, скажем, поляков или турок, никакой идейной смычки с пугачёвцами у него нет. Второй — Гринёв — волей судьбы связан с Пугачёвым взаимными личными симпатиями, но государём его никоим образом не признаёт. Оба бесконечно далеки от духа Пугачёвщины. Получается, замышлявшийся идейный дворянин-пугачёвец в ходе работы над повестью улетучился? Нет, всего лишь приобрёл такой вид, что его так просто не разглядишь. Но попробуем.

— Я ехал в Белогорскую крепость избавить сироту, которую там обижают.
Глаза у Пугачева засверкали. «Кто из моих людей смеет обижать сироту? — закричал он. — Будь он семи пядень во лбу, а от суда моего не уйдет. Говори: кто виноватый?»
— Швабрин виноватый, — отвечал я. — Он держит в неволе ту девушку, которую ты видел, больную, у попадьи, и насильно хочет на ней жениться.
— Я проучу Швабрина, — сказал грозно Пугачев. — Он узнает, каково у меня своевольничать и обижать народ. Я его повешу.


Вешать Швабрина самозванец передумал, но оставил его у разбитого корыта, а Гринёв беспрепятственно увёз капитанскую дочку из пугачёвского царства, даже не скрывая намерения вернуться в ряды его врагов. А читатель остался перед загадкой: что это было? Зачем Пугачёв покарал своего верного слугу в угоду человеку из вражеского стана?
При самом поверхностном взгляде дело выглядит так. Гринёв надеялся самостоятельно освободить Машу, но угодил в плен и потому вынужден действовать уже иначе, через Пугачёва. Тот, услышав, что кто-то в его царстве смеет обижать сироту, приходит в ярость и решает восстановить справедливость.
Но если немного вдуматься, то всё предстаёт в ином свете.
Попробуем представить, как Гринёв (не переодевшийся даже, в офицерской форме) смог бы незамеченным добраться до Белогорской крепости (40 вёрст, зимой, постоянно рискуя нарваться на мятежников), проникнуть в неё, освободить Машу и вывезти её из пугачёвского царства. Невыполнимо. На деле единственный шанс для Гринёва состоял именно в том, чтобы использовать знакомство с самозванцем, попросить его о помощи. Что он и сделал — сознательно, хотя в окончательном варианте повести это затушёвано.
И с Пугачёвым не так просто. Всякого рода доносы поступали к «государю Петру Фёдоровичу» во множестве, поскольку безобразий в его царстве хватало, и он воспринял бы историю с сиротой как рутинное дело, сообщи о ней кто-либо другой. Но сообщил Гринёв. Именно поэтому Пугачёв принял дело так близко к сердцу. Он, несомненно, сразу смекнул, что Гринёв мог решиться на столь отчаянную затею только ради самого близкого человека. «Государь» увидел, что теперь судьба Гринёва в его руках даже в гораздо большей степени, чем то было при взятии Белогорской крепости. И счёл себя обязанным помочь. Но почему? Очевидно же, что заячий тулупчик — лишь зацепка для поиска ответа.
По сути, Гринёв приходит к Пугачёву и говорит: я против тебя воевал и дальше воевать буду, но ты спаси мою невесту, отобрав её у Швабрина, который тебе верно служит на ответственной должности. Такая просьба, на первый взгляд, выглядит как запредельная наглость. Ну ладно, Гринёв на неё решился от отчаяния: ему и Маше терять уже нечего. Но вот почему Пугачёв пошёл навстречу? Вроде за заячий тулупчик он давно уже расплатился по-царски, подарив Гринёву жизнь при взятии крепости. И всё ещё считает себя должником?
Дальше — больше. Уже в Белогорской крепости самозванец узнаёт, что Гринёв, ко всему прочему, ещё и водит его за нос:

Чего я опасался, то и случилось. Швабрин, услыша предложение Пугачева, вышел из себя. «Государь! — закричал он в исступлении. — Я виноват, я вам солгал; но и Гринев вас обманывает. Эта девушка не племянница здешнего попа: она дочь Ивана Миронова, который казнен при взятии здешней крепости».
Пугачев устремил на меня огненные свои глаза. «Это что еще?» — спросил он меня с недоумением.
— Швабрин сказал тебе правду, — отвечал я с твердостию.
— Ты мне этого не сказал, — заметил Пугачев, у коего лицо омрачилось.
— Сам ты рассуди, — отвечал я ему, — можно ли было при твоих людях объявить, что дочь Миронова жива. Да они бы ее загрызли. Ничто ее бы не спасло!


Объяснение крайне слабое. У Пугачёва сейчас возникло сразу два вопроса к старому приятелю. Первый: почему ты меня обманул? Ответ Гринёва неубедителен — ведь он мог сказать Пугачёву о Машиных родителях без свидетелей, по пути в крепость, но и тогда смолчал. Но это ладно, куда страшнее второй вопрос: ну и в чём ты теперь можешь обвинять Швабрина перед его государём? Тут ответить вовсе нечего. Дочь казнённого «государева ослушника» — вне закона в пугачёвском царстве. Захватив её в добычу, Швабрин всего лишь сделал то, что открыто и безнаказанно творили многие пугачёвцы. Да и кто их накажет, если сам «государь» делал то же самое, подал пример? Выходит, никого из настоящих подданных «Петра Фёдоровича», имеющих право на его защиту, Швабрин не обидел, никаких законов его царства не нарушил. А значит, Гринёв пытается с помощью клеветы погубить верного государева слугу. Казалось бы, теперь его благородие пропал окончательно. Неужели и на сей раз его выручит магический заячий тулупчик? Конечно. Пугачёв без раздумий принимает гринёвское объяснение как якобы исчерпывающее, отмахивается им от выяснившихся неудобных фактов. Ясно, что он решил облагодетельствовать Гринёва, ни с чем не считаясь.
Но ради чего? Что любопытно, Пугачёв даже не пытается использовать сложившуюся ситуацию для того, чтобы привлечь-таки Гринёва к себе на службу. Вот в прошлый раз, после взятия крепости, пытался, а сейчас нет — хотя уж теперь-то случай вроде идеальный. Однако самозванцу не до таких мелочей. У него гораздо более важные соображения — но какие?

Для Навны тут загадки нет. Удивительный поступок Пугачёва прямо вытекал из логики связанного с ним жругрита, очутившегося в безвыходной ситуации.
«Улица моя тесна; воли мне мало», — с глазу на глаз признаётся Пугачёв Гринёву. Да она не только тесна, но и явно упирается в тупик, и свернуть некуда, и путь назад завален трупами. И мечется жругрит вместе с Пугачёвым в том же тупике, отчаянно ищет, за что зацепиться. Привлечь бы на свою сторону лучшую часть дворян — тех, которые ощущают свою связь с остальным русским народом. Ведь не они же спровоцировали восстание, и оно, по мнению жругрита, вовсе не против них направлено. Гринёв — именно из таких. Чем в корне отличен от Швабрина.

На другой день по утру я только что стал одеваться, как дверь отворилась и ко мне вошел молодой офицер невысокого роста, с лицом смуглым и отменно некрасивым, но чрезвычайно живым. «Извините меня» — сказал он мне по-французски — «что я без церемонии прихожу с вами познакомиться. Вчера узнал я о вашем приезде; желание увидеть наконец человеческое лицо так овладело мною, что я не вытерпел. Вы это поймете, когда проживете здесь еще несколько времени».

По разумению Швабрина, Гринёв должен понять, что в Белогорской крепости, кроме них двоих, нет людей — ведь прочие по-французски не говорят и вообще не получили того воспитания, без которого, по мнению Швабрина, нельзя обрести человеческое лицо. Гринёв, однако, «прожив здесь ещё несколько времени», убедился в противоположном: и тут люди. Потому что для него везде люди. Для Швабрина граница европейски образованного общества есть граница человечества, для Гринёва — нет. Швабрин в числе тех, кто усугубляет раскол русского народа на два квазинарода, с перспективой появления двух вовсе чужих друг другу народов, а Гринёв — в числе тех, кто этот раскол преодолевает.
Сами они, конечно, таким масштабом не мыслят, просто живут каждый согласно своей натуре и воспитанию, зато Навне тут всё ясно. Швабрины тянут Жругретту от Дингры, пытаясь сделать отдельной кароссой, гринёвы толкают Жругретту обратно к Дингре. Швабрины превращают Верхомира из русского дворянского идеала в просто дворянский, к Русомиру никакого отношения не имеющий, гринёвы не дают Верхомиру забыть, что он — всего лишь ипостась Русомира. Будь все природные дворяне швабриными — довели бы Дингру и Русомира вовсе до белого каления, и те могли в самом деле убить Жругра, Жругретту и Верхомира, ввергнув Россию в чудовищную смуту. Будь они все гринёвыми — Пугачёвщине не бывать бы вовсе, за отсутствием достаточного для неё запаса ненависти низов к верхам.

И вот жругрит задумчиво разглядывает Гринёва, вторично попавшего в его когти. Вернее, на сей раз даже не попавшего, а пришедшего просить о помощи, за которую готов заплатить чем угодно — но только не тем, что жругриту нужно, то есть службой. Что с ним делать? Повесить? Ну, одним врагом меньше, невелик выигрыш. Нет, это не государственный подход к делу, не уицраорский. Исключительность ситуации наводит на мысль попробовать-таки найти с Гринёвым общий язык, попытаться его переубедить, превратить в идейного сторонника «Петра Фёдоровича». Но как? Показать ему своё царство таким, каким оно должно быть. На таком примере, который точно произведёт на Гринёва неизгладимое впечатление.
Так Пугачёв и поступил. Он рассудил Гринёва со Швабриным отнюдь не так, как это вообще принято в его царстве. И в царстве Екатерины, кстати, так тоже не принято. Можно представить, что некий пугачёвец явился к императрице, с её помощью вызволил свою невесту от какого-то вельможи и вернулся к самозванцу?
Для сравнения вспомним, что в концовке повести уже Маша спасает Гринёва, причём, на первый взгляд, примерно таким же способом, каким он сам её вызволил. Но там всё ясно. Задача Маши сводится к тому, чтобы добраться до императрицы и суметь объяснить ей истинный смысл путешествия Гринёва в пугачёвское царство. А дальнейшие действия Екатерины понятны. Итак, за Гринёва просит дочь казнённого пугачёвцами офицера — то есть свой человек, надо внимательно её выслушать и по возможности помочь. И Гринёв, после прояснения единственного компрометирующего его эпизода, тоже предстаёт честно исполнявшим свой долг офицером. Так что оба для царицы — свои, и она им помогает как своим. Никакой загадки. Так поступает Екатерина, так обычно поступает и Пугачёв, именно потому вокруг них множество желающих быть для них своими.
Но в Белогорской крепости самозванец сделал исключение из правила, начисто отмёл деление на своих и чужих. Пренебрёг тем, что Швабрин — свой, Маша — дочь государева врага, а Гринёв — и сам враг. Всё это отбрасывается как несущественное, и остаётся только суть дела в чистом виде: Швабрин, злоупотребляя служебным положением, принуждает девушку выйти за него. И тогда решение очевидно: Машу освободить, Швабрина наказать. Тут «Пётр Фёдорович» предстаёт в роли идеального государя. Вот смотри, ваше благородие, разве у Екатерины такое возможно? А у меня — да. Потому что тут царство правды. А теперь забирай свою невесту и езжай куда хочешь, никакого признания меня государем я от тебя не требую, тем более — никакой службы, ни к чему тебя не принуждаю… разве что после этого сам поймёшь, чьё царство — истинное, сам искренне признаешь меня истинным государём.
Да, самозванец вполне мог надеяться на то, что потрясённый его благодеянием Гринёв увидит в нём настоящего царя. Если не тут же, так позже, когда покинет пугачёвское царство и тем самым окончательно убедится, что «государь» действительно спас его невесту, ничего взамен не требуя. Пугачёв же видел, что Гринёв — человек хороший и к простому народу относящийся без презрения, а потому авось теперь перейдёт на сторону «крестьянского царя», а там, глядишь, за ним и другие подобные дворяне. Едва ли Пугачёв знал дворянскую психологию столь глубоко, чтобы понимать полнейшую тщетность таких упований.

Вот он, третий персонаж, о котором упоминалось в начале главы, — дворянин, идейно связанный с Пугачёвщиной. Это тот же Гринёв, но не каков он на деле, а каким Пугачёв хотел его сделать, ненадолго войдя ради этого в роль идеального государя.
Этот третий персонаж так и остался миражом потому, что идеальное царство «Петра Фёдоровича» — тоже мираж. Оно на миг стало для Гринёва реальностью благодаря чудесному стечению обстоятельств, завязанных вокруг заячьего тулупа. Когда-то, ещё в том царстве, где властвуют дворяне, проезжий офицер отблагодарил выручившего его незнакомого бродягу тулупчиком — хотя делать это был вовсе не обязан, на что столь эмоционально указывал Савельич. И потому именно этому офицеру «государь Пётр Фёдорович» показал своё царство таким, каким оно должно быть. Тулупчик послужил пропуском, провёл Гринёва сквозь реальное пугачёвское царство, мимо виселицы, в идеальное.
На заячьем тулупчике, как на ковре-самолёте, главные герои повести влетели прямо в рай, в то самое жившее в мечтах народа идеальное царство правды. И события далее развивались поистине по райской логике: каждый получил своё по справедливости, без всякого учёта того, близок он к власти или нет.

Эта вспышка райского света озарила путь, который впотьмах нащупывала Навна. «Капитанская дочка» — книга о глубочайшем расколе русского народа и ещё более глубоком его единстве. Пропасть между дворянами и простым народом чудовищна — но преодолима для тех, кто знает, что уничтожить её совершенно необходимо.





НАРОД И ПРОСТОНАРОД

Дойдя до последней страницы «Капитанской дочки», один вдумчивый читатель сказал себе:
— Не докатились бы до Пугачёвщины, будь среди начальства поменьше мерзавцев. Надо их искоренять, не доводя дело до таких потрясений.
И чуть не до утра размышлял, как именно таких мерзавцев искоренить, — но материя столь неподъёмная, что только уснуть не даёт, а всё равно ничего дельного не придумаешь. Когда всё-таки провалился в сон — увидел Навну. Она подсказала:
— Мерзавцы среди начальства переведутся, лишь когда их и в народе не будет. Сам народ должен стать лучше, для чего надо исправлять народный идеал — вот достойное дело для таких людей, как ты.
И показала ему Русомира. Спящий его узнал — когда-то стремился именно к такому идеалу и даже весьма к нему приблизился. Но теперь оценивает его критически:
— Он учит каждого хорошо вести себя в частной жизни, а в делах государства и общества участвовать разве что по приказу. Это же неправильно.
— Русомир и сам знает, что неправильно.
Спящий задумчиво озирает Русомира, пытаясь разрешить противоречие между его словами и истинными чувствами. Навна разъясняет:
— Русомир — идеал всенародный по сути своей, но сейчас в силу обстоятельств оказавшийся простонародным — от чего очень страдает. Он запрещает тебе вылезать за рамки частной жизни потому, что вне её не ориентируется, а значит — не может указать тебе, как там действовать с пользой. Боится, что ты или наломаешь дров, или шею себе свернёшь, а скорее — то и другое сразу. Он отказывается быть твоим поводырём в том тёмном для него мире — вдумайся, что это значит. Сам отказывается — за неумением, но будет рад, если ты сможешь там действовать без оглядки на него.
— Но если он наш идеал, то как может радоваться, когда с ним перестают считаться?
— А сравни его вон с тем истуканом — поймёшь.
Спящий подошёл к истукану, осмотрел с разных сторон, послушал его речи и озадачился:
— Издалека глянуть — будто второй Русомир, а вблизи — воистину идол, глазищи бессмысленные и самодовольные. И вроде бы они с Русомиром одинаково убеждают сосредоточиться на частной жизни. Но Русомир обосновывает это тем, что вне её — тьма, заблудишься и сгинешь, поэтому там обычному человеку делать нечего — но только поэтому. А идол вещает, что частная жизнь — всё, а кроме неё нет ничего, заслуживающего внимания человека.
— Это идол Лжерусомир — Лжер. Русомир простонароден лишь потому, что чувствует свою неготовность стать всенародным идеалом. Лжер — абсолютно простонароден и абсолютно самодоволен. Он в принципе не признаёт иной жизни, кроме частной. Вокруг Русомира — русский народ, вокруг Лжера — простонарод, толпа одиночек. Они вовсе не желают ничего знать за пределами частной жизни каждого из них — а потому они все чужие друг для друга. Лжер учит народ сваливать всю заботу о стране на начальство, а начальство — думать только о себе. Те, что вокруг Русомира, — свои друг для друга, они рады бы друг другу всегда помогать, хотя часто этого не делают, поскольку не могут. А эти даже и не хотят. Разница, если вдуматься, огромная. Русомиру нужны люди, которые лучше него, Лжеру — нет. Ты для Русомира — подозрительный (мало ли куда тебя занесёт), но вообще-то свой. А для Лжера — абсолютно чужой, шибко умный.
Спящий, осмысляя это, смотрит, как многие — кто бегом, кто ползком, кто радостно, кто уныло, — по грязной истоптанной дороге направляются от Лжера в чёрную пасть пещеры хаоссы. Навна пояснила:
— Если человек замкнут в частной жизни, без всяких возвышенных устремлений, то немудрено, если начнёт гнить. Вот ты что стал бы делать, каким-то образом оказавшись поклонником Лжера?
— Это страшно представить… пожалуй, запью и во всякое прочее непотребство ударюсь — энергию же надо как-то тратить.
— То есть скатишься из просто бессмысленной жизни в жизнь вредную для общества. От Лжера сползёшь в пещеру хаоссы. Многие так и делают.
Спящий прошёл в пещеру. Ну и рожи там… пьянь и кто попало, вплоть до конченых бандитов. Вернулся к Лжеру, окинул взглядом ещё раз и заключил:
— Теперь я вижу, что Русомир намного лучше его. Лучше уже тем, что сознаёт своё несовершенство.
— Верно. Лжер — сам себе идеал. Идеал Русомира — Земомир, вот он, это всенародный идеал. Русомир хочет стать таким. Но это путь вверх, очень трудный, и на нём много преград. Хочешь помочь — присоединяйся к людям, расчищающим этот путь для Русомира, помогающим ему двигаться быстрее. Так Русомир будет расти — и вон тот мост рухнет.
Спящий видит между Русомиром и Лжером широкий мост, причём со стороны Русомира он заметно выше, так что люди по нему не столько идут, сколько катятся к Лжеру. Навна пояснила:
— Русомир выше Лжера — в нравственном смысле, — потому мост и перекошен. Правда, пока стоит прочно. Но Русомир будет расти, восходить всё выше, и тогда его край Лжерского моста поднимется настолько, что мост вздыбится, переломится и рухнет. И прекратят люди скатываться к Лжеру и хаоссе.
— Получается, Лжер притягателен, пока способен прикидываться Русомиром?
— Да. Для Лжера утратить сходство с Русомиром — смерть. Пока они оба похожи своей простонародностью, скатывание от Русомира к Лжеру происходит зачастую исподволь, оно не так уж очевидно и не вызывает у людей резкого отвращения. Ну просто человек не вылазил за рамки частной жизни потому, что не мог, а теперь уже и не хочет вовсе, - разве такой переход бросается в глаза? А когда Русомир станет действительно всенародным русским идеалом, то этот истукан, любую всенародность яростно отрицающий, будет смотреться уже каким-то откровенно чужим, нерусским; уход к такому — явное выпадение из русского общества. Кто из мало-мальски уважающих себя людей тогда покатится к Лжеру? А лишившись почитателей, он обветшает и рассыплется.
Спящий размышляет. Больше всего он хочет, подобно Добрыне Никитичу, прямо вломиться в пещеру хаоссы, разорить норы змеиные, выпустить полоны русские. Навна его очень понимает, поскольку сама о том же мечтает, однако сознаёт невозможность действовать столь прямолинейно:
— В пещере ты ничего не сделаешь — убьют сразу. Встать поперёк Лжерского моста тоже не можешь — сомнут в лепёшку и через неё покатятся дальше. А вот расчищать Русомиру путь в гору можешь. К примеру, Пушкин даже в одиночку там много препятствий убрал — так бери пример с него.
— Тогда мой идеал — Земомир?
— Не совсем так. Если лучшие люди слишком сдвинутся к Земомиру, то потеряют связь с Русомиром; они только сами будут совершенствоваться, а не подтягивать за собой весь народ… разве так правильно?
— Нет, от народа нельзя отрываться.
— А значит, твой идеал — Русомир, который будет. Всенародный Русомир, постепенно вырастающий из нынешнего простонародного. Запомни раз и навсегда, что Русомиру не поклоняться надо, а помогать становиться лучше. А теперь просыпайся. Надеюсь, что-то из этого запомнишь и осмыслишь… а я ещё вернусь.





ВОЙНА ЗА ИСТОРИЮ

Не чувствуя настоящей связи с русской государственностью, Русомир всенародным идеалом не станет. Навна должна подружить его со Жругром. Пока же Русомир Жругра банально не понимает и может разве что выбирать между слепой покорностью ему и бунтом бессмысленным и беспощадным.
Русомиру не понять Жругра, не зная русскую историю.
Ниспровергатели всего и реакционеры сходились в том, что русский народ не должен знать свою историю — хотя это не обязательно провозглашалось открыто. С реакционной точки зрения, народу вообще незачем много знать, его дело — выполнять приказания сверху. С ниспровергательской — в русской истории одна грязь, изучать там нечего.
Навна стремилась как можно яснее показать Русомиру Жругра, а вернее — всю династию Жругров, — и самого Жарогора. Русомир должен увидеть, более того — ощутить, полёт Навны на Жругре; Русомир ведь и сам с нею летит — так пусть летит осознанно.

В это время Навна с хаоссой особенно жестоко воюют за писателей.
Лев Толстой замышляет роман о декабристах. Навна ему советует:
— Лев Николаевич, ты на гораздо большее способен. Декабристы из войны двенадцатого года выросли — о ней надо рассказать. Ведь она — пример того, как русский народ может что-то делать всенародно, — и притом вполне успешно. Тогда — Наполеона прогнать, а в будущем — обустраивать Россию мирным трудом. Отечественная война куда важнее декабристов, лучше о ней напиши — именно как о всенародном деле.
Хаосса, естественно, изгаляется:
— Какое ещё всенародное дело, какой вообще народ? Есть баре и есть мужики, общего между ними — ни-че-го! Никакой Отечественной войны не было, та война ничем не отличалась от любой другой, не заслуживает она внимания.
Толстой, однако, послушал свою Соборную Душу и написал «Войну и мир».

Салтыков-Щедрин взялся за «Историю одного города». Хаосса ему в левое ухо нашёптывает:
— У тебя получается как бы второе издание "Помпадуров и помпадурш", а к чему повторяться? Лучше приплети сюда всю русскую историю от самого Рюрика — потрясающе получится!
А в правое ухо Навна отговаривает:
— Михаил Евграфович, ты же в истории, да ещё столь отдалённой, ничего не смыслишь; не трогай её, не срамись, лучше пиши о том, в чём сведущ.
А хаосса:
— Да там и не надо ни в чём смыслить! Русская история — сплошная дрянь. Просто побольше всякой мерзости наляпай — и готово. Прославишься такой книгой навек!
— Опозоришься навек, — поправляет Навна.
Всё-таки Щедрин послушался хаоссу, сочинил пасквиль на русский народ — не на какие-то его отдельные недостатки, а на народ как таковой. Общую картину можно обрисовать одной фразой: начальство — бандиты, простой народ — быдло, так на Руси всегда было и, несомненно, всегда и будет… ну разве что нас переделать в совсем другой народ.
Отрицатели русской истории не желали знать о том, благодаря чему Россия существует на свете, почему она так велика, откуда в ней города, дороги, вообще цивилизация, возможность жить мирно. Их не интересовало, почему они сыты, одеты, знают грамоту и даже имеют условия для занятий сочинительством. Всё хорошее в России, по их логике, как бы само появилось — ну не бандиты же, быдлом правящие, это создали, а больше «в нашем Глупове» никого и нет. Отрицатели неспособны уразуметь, что приличные люди с благодарностью принимают от предков то, что те дали, — и продолжают их дело, а не ноют и не поливают предков грязью за то, что те не принесли им на блюдечке с голубой каёмочкой вообще всё. Отрицатели похожи на генералов из сказки того же Салтыкова-Щедрина, полагавших, что «булки в том самом виде родятся, как их утром к кофею подают». Вернее, далеко тех генералов превзошли в невежестве, поскольку считали саму собой выросшей целую цивилизацию, а не какие-то там булки. А не зная истории, подобные мыслители, разумеется, не понимали настоящего и уж тем более не могли предложить чего-либо разумного для будущего.
— Ты этих не слушай, — предостерегала Русомира Навна. — Они к тебе подлаживаются, мол, они «за народ против начальства», но вдумайся, кто ты для них. Ведь если русская власть столь отвратительна и разрушительна, если от неё один вред, то ты — полнейший идиот, раз её веками терпишь. Вот за кого они тебя держат, если копнуть их писанину глубже. Отрицая русскую государственность, они отрицают и русский народ, как бы ни прикидывались его друзьями. Мы создали великую Россию — а эти твердят, что мы дурью маялись тысячу лет. Для них русский народ — биомасса, из которой надо сделать нечто вовсе новое, а нас выбросить на свалку — и меня, и тебя. Они работают на хаоссу. Помогают ей тащить тебя в её пещеру, чтобы поднять новую Пугачёвщину и уничтожить Россию. Сами они по ограниченности своей могут не ведать, что творят, но ты же умнее их. Ты, в отличие от них, знаешь, что булки не в том самом виде родятся, как их утром к кофею подают, ты знаешь жизнь с её фундамента, а потому у тебя есть основа и для полного её понимания.
Да, это Русомира выручало. При всей его нелюбви ко всякого рода начальству он понимал, что простое уничтожение начальства означает развал всего и вся. Так что звать Русомира к топору было достаточно сложно — крестьянский здравый смысл этому препятствовал. Учиться Русомиру не всегда хотелось, но он хотя бы понимал, что вообще-то это нужно, что его проблемы решаются головой, а не топором.

И вот идёт Навна дальше, в двух мирах одновременно. В мире памяти повторяет тот путь по лесу, то прямо на первую гору целится, то, потеряв её из виду, сверяет путь по солнцу. И вправо поглядывает — не показалась ли вторая гора. А в реальном мире движется к первому из указанных Яросветом ориентиров, но всё чаще смотрит в сторону — вроде как уже второй прорисовывается. Потому что Русомир стал другим — во многих отношениях, но главное то, что уже более адекватно относится к государству.
И наконец этот второй ориентир принял весьма отчётливые очертания коммунизма в его марксистском понимании.




МЕРЦАЮЩЕЕ БУДУЩЕЕ

Коммунизм Навну и притягивал, и отталкивал.
С одной стороны, он похож на тот рай, к которому она сейчас стремится. Каждый свободно и сознательно трудится на общее благо и в том находит своё счастье. Если в каждой стране так будет, то это поистине Земной рай. Да если и хотя бы в одной России, то тоже замечательно.
Но марксисты полагают, что стран не будет, поскольку не будет и народов — те сольются в общечеловечество. Путь к чему лежит через глобальное государство. Такая идея Навне давно знакома, это начальная стадия плана Гагтунгра по превращению Земли в полированный шар.
Яросвет разъяснил, что марксизм — продукт борьбы между Аполлоном (вернее, демиургами вообще, но Аполлон тут впереди всех) и Гагтунгром. Аполлон ни о каком всемирном государстве и слиянии народов в общечеловечество не помышляет — такое для любого демиурга отвратительно. Он представляет будущее следующим образом. Каждый народ сам определяет свой путь развития, и движение в этом направлении, вместе с сохранением всего хорошего, что уже есть, — это всенародное дело. Организовано оно может быть по-разному, но в любом случае предполагает наличие определённого видения будущего и вытекающего из него плана развития, и место каждого человека в обществе зависит от его вклада в такое общее дело. Нюансы возможны самые разные, особенно из-за того, что в одной стране может проживать много разных народов, но в самом общем виде именно так.
— К тому и надо идти, — одобрила Навна. — И я уже сейчас знаю, что стержнем нашего всенародного дела должен стать штурм пещеры хаоссы. Мы её всем народом разгромим, вызволим оттуда наши пленённые души, так что не будем ни пить, ни воровать, ни лениться, и так далее. И чем глубже пробиваемся в пещеру, тем лучше идут и все дела на Руси, поскольку все дружно трудятся на её благо.
— Но в таком виде всенародное дело организовать крайне трудно. Очень уж высокие требования предъявляются к человеку. Насколько же лучше должны стать люди, чтобы каждый видел главнейшее зло не в чём-то, а именно в хаоссе, и считал своим личным долгом с нею воевать! Люди большей частью погружены в частную жизнь, каждый привык радеть о своей выгоде, а не об общем благе, и если даже начнёт думать о нём, то наверняка некомпетентно, потому что не умеет, и додумается, скорее всего, до какой-нибудь белиберды. Словом, сейчас ни один народ не может организовать своё всенародное дело. А значит, надо пока использовать марксизм — как готовую теорию.
— Но на нём же Гагтунгр уселся. А, кстати, почему?
— Потому что знает, как организовать всенародное дело даже сейчас, когда никакой народ к этому не готов.
А добился этого Гагтунгр, как обычно, радикальным упрощением задачи. Он внушает, что коммунизм — будущее всего человечества, одно для всех, и оно уже в общих чертах известно от Маркса и Энгельса. То есть неспособность народа самому продумать и организовать своё общее дело — пустяки, ведь никакому народу и не надо искать что-то своё. Надо просто объединиться вокруг марксизма, который есть универсальная теоретическая основа для любого всенародного дела. Ибо всё определяется экономикой, а национальные особенности — пережиток прошлого, к ним надо приспосабливаться лишь в том смысле, чтобы со знанием дела искоренить. А поскольку при таком подходе всенародные дела во всех странах направлены к одной цели, то они естественно сливаются в одно общечеловеческое дело. И все государства, раз уж они все стремятся к одному, сливаются в одно глобальное. А все народы — в одно общечеловечество.
— В общем, — заключил Яросвет, — тут Аполлон с Гагтунгром тянут каждый в свою сторону и на стыке их влияний получился у них марксизм. Каждый из них рассчитывает потом отшвырнуть другого и повернуть всё по-своему. И мы с тобой, получается, должны сначала использовать марксизм как есть, с тем, чтобы потом выдавить из него всю гагтунгрщину.
Но очень уж страшно опять допускать на Русь Гагтунгра.
— Яросвет, а без марксизма как-нибудь можно обойтись?
— Но идея всенародного дела крайне тяжело усваивается, это по Западу видно. Ну как ты ещё сможешь сравнительно быстро втолковать её Русомиру? Никак. Так пусть лучше эта идея просто въедет в его сознание верхом на марксизме, что гораздо легче. А уже потом Русомир отделит её от марксизма.
— Точно отделит?
— Точно. Просто потому, что никогда не сможет от тебя отречься. А ты, Соборная Душа, с точки зрения марксизма, — пережиток прошлого. Не соответствуешь никаким марксистским догмам — ни атеистическим, ни космополитическим, ни экономическим. Когда Русомир по-настоящему вникнет в марксизм, увидит, что должен выбирать между ним и тобой. И отбросит марксизм, забрав из него что надо.
— Заберёт, прежде всего, идею сознательного труда на общее благо. А идею слияния народов отбросит. Эти две идеи ключевые, это полюса марксизма — светлый и тёмный.
— Именно так.
Навна вынесла вердикт:
— Получается, марксизм — костыль, с которым Русомир дойдёт до начала самостоятельного пути к России, сплочённой всенародным делом.

Мир времени заметно изменился. Где-то далеко впереди сияет образ будущей Земли — такой, какой она сама, по мнению демиургов, хочет стать. Лететь к этому светлому будущему, а не петлять вместе с нынешней Землёй, — то же, что прямо лесом выйти туда, куда незнающие будут долго добираться проторенными, но такими длинными и кривыми тропами. Выигрыш огромный… если тот образ будущего правилен, если Земля действительно желает и может стать такой. А если нет? Очень уж неясно видится та будущая Земля — мерцает, а то и вовсе мечется туда-сюда. Может, унесёмся невесть куда, а наша планета — вовсе в другую сторону, и что дальше?
А если даже Яросвет определил будущее Земли верно, то сумеет ли Навна направить Жругра именно туда? До сих пор считалось само собой разумеющимся, что любой уицраор должен исходить из существующей обстановки, если очень нужно — осторожно заглядывать в недалёкое будущее. Умеет хотя бы это — и отлично, а то слишком уж уицраоры склонны проваливаться в прошлое. Так что лететь на Жругре к Земле будущего страшновато, мало ли куда завезёт. Но придётся.

И это должен быть Жругр, усвоивший теорию русского всенародного дела. А он её может уразуметь только вслед за Русомиром, для чего тому сперва следует разобраться с марксизмом. Навна озадачилась:
— Но Русомир начнёт над этим размышлять, лишь когда марксизм будет в России свободно обсуждаться и так или иначе проверяться на практике, а разве Жругр такое позволит?
— Или позволит — или его надо менять.
— Нет, только не это. Значит, позволит. Он за свою жизнь уже дважды круто менялся, изменится и в третий раз. Этот Жругр будет жить вечно, сколько мне можно моих Жругров хоронить, жалко же их.
Мнение Яросвета на этот счёт было не вполне определённым. С одной стороны, замена уицраора — всегда ломка государства, что без серьёзных потрясений невозможно, да и нового Жругра воспитывать тоже непросто. И притом Навна столь упрямо искала средство бессмертия для Жругра, что под её влиянием и сам Яросвет уже отчасти начал допускать для уицраора возможность жить вечно или хотя бы много веков. А с другой стороны, закостеневший уицраор способен столь настойчиво отвергать даже самые очевидные требования жизни, что никакого терпения не хватит, возникает сильнейшее желание всё-таки его прикончить и заменить молодым. Сложно сказать, какой вариант предпочёл бы Яросвет, оставь ему Навна выбор.
Он не стал спорить и изложил суть дела:
— По идее, должно получиться следующее. Будет конституционная монархия, с парламентом, которая потом превратится в республику. Вот в таких условиях марксизм вполне легально внедрится в Россию, будет в той или иной мере применяться. Естественно, будет всячески обсуждаться и разбираться по косточкам. И начнёт обрусевать. Постепенно выбиваем из него гагтунгрщину, пока он вовсе не перестанет быть марксизмом, превратившись в идеологию русского всенародного дела. В итоге сторонники такой идеологии путём выборов прочно берут власть в свои руки и Россия начинает целенаправленно двигаться к выбранной цели. Жругр должен к этому приспособиться.
Сколько же надо потрудиться над твердолобым уицраором, чтобы из столпа самодержавия превратить его в организатора сознательного всенародного дела! Мысль эта вогнала Навну в трепет. Но ненадолго. Признать заведомо смертным и этого Жругра было выше её сил. Значит, надо его перевоспитывать — хоть возможно это, хоть нет.
А вообще ненадёжно всё это. Предчувствие, что в реальности всё пойдёт наперекосяк.





ДВЕ ГРАНИ ВСЕНАРОДНОСТИ

Верхомир угасает, делаясь всё прозрачнее, и сквозь него Русомир со Жругром всё отчётливее видят друг друга. Через какое-то время они окажутся лицом к лицу. Государство ещё долго может оставаться более-менее дворянским — и по характеру, и по составу правящего слоя, но только в силу инерции. А потом управлять страной будут люди, родившиеся в обычных семьях и получившие обычное воспитание, а не какое-то особое, изначально на государственную службу нацеленное. А в таком случае этому обычному воспитанию противопоказано оставаться чуждым политике. Хотя бы общее представление о государственных делах должно складываться с детства вообще у всех, а уж в более зрелом возрасте выяснится, кто в самом деле такими делами займётся и в каком качестве, а кто будет просто работать.
Словом, Русомир намеревается вновь стать всенародным идеалом. Но есть внешняя всенародность — и есть внутренняя.
Стать всенародным идеалом внешне Русомир при большом желании может быстро — достаточно избавиться от дворянской власти и самого дворянства, что вполне достижимо. Управлять страной будут люди, выросшие в обычных семьях, а значит — равняющиеся на Русомира, и тогда он, с внешней стороны, — всенародный идеал.
А внутренне он станет всенародным лишь тогда, когда равняющиеся на него люди будут в самом деле способны адекватно руководить страной. Но растить людей, способных к управлению, Русомиру гораздо труднее, чем Верхомиру. Тот говорит каждому дворянину с детства: ты должен знать государственные дела, потому что будешь всю жизнь ими заниматься, от этого зависит твоё будущее, и ведь твои предки то же делали, так что не посрами их. А Русомир чем убедит каждого человека, что тот должен смыслить в политике? Сейчас — точно ничем. А в более благоприятной обстановке?
— Представь, — говорит Русомиру Навна, — что в России уже республика и каждый может занять любую должность, если того достоин. Сможешь ты хотя бы тогда убедить людей, что им надо разбираться в государственных делах?
— Я тогда буду говорить каждому примерно так: «Возможно, ты будешь участвовать в управлении страной, а потому обязан с детства понимать, что там и как». На кого-то подействует, но отнюдь не на всех. Всё-таки «возможно, будешь» — далеко не то же, что «точно будешь». И на пример отца или деда не сослаться — у большинства же предки к власти отношения не имели; а это очень важно.
— Значит, ты даже и тогда не сможешь в этом смысле быть столь же убедителен, как Верхомир.
— Конечно. Мне же придётся призывать всех тратить время и силы на изучение того, что в жизни мало кому пригодится. Я тут, по сравнению с Верхомиром, в самом проигрышном положении.
— Но если власть выборная, то люди должны разбираться в политике уже для того, чтобы выбирать власть разумно и приглядывать за ней.
— Конечно… если исходить из общего блага. Но каждому отдельно взятому человеку какая польза от того, что разумно голосует, — много ли значит один голос? Всё равно получается, что большинство вникать в политику не будет, — поскольку пустая трата времени.
— Но не смысля в политике, будут выбирать болтунов и жуликов.
— Пожалуй, так… а что же делать?
— Ты ведь признаёшь, что надо уважать труд — свой и чужой, и что место каждого в обществе должно зависеть от того, насколько его труд полезен для всех?
— Конечно, признаю.
— И понимаешь, что каждый будет иметь то, что заслужил своим трудом, лишь если в стране хорошая власть?
— Понимаю. При плохой власти как ни трудись, а будешь нищим.
— Так вот, каждый должен разбираться в политике для того, чтобы любой в стране был счастлив настолько, насколько заслужил это своим трудом.
Русомир обескуражен, ему приходится глядеть на уважение к труду с непривычной стороны. Если рассуждать как принято, то каждому следует сосредоточиться на том, чем сам занят, быть мастером своего дела, а не тратить время, вникая в работу других. А то, о чём толкует Навна, — вроде как и правильно… но насколько же трудно!
— Всё-таки власть должна как-то сама обеспечивать справедливость, — отвечает он наконец. — Трудящемуся человеку некогда углубляться в политику… да я даже не спорю, что это вообще-то нужно, но непосильно же.
Навна глядит на него и вспоминает свои собственные старые иллюзии насчёт Жругра-Жарогора. Сколько ей тогда Яросвет твердил, что Жругр Жарогором быть не может, — не верила. И Русомир сейчас в подобном положении. Он хочет, чтобы каждый жил так, так заслуживает по своему труду, — но не может понять, что такое возможно, лишь если трудящиеся действительно контролируют власть, для чего должны разбираться в политике. Русомир воображает, что возможна власть, которая сама собой, в силу своей природы, обеспечит справедливость, не будет нуждаться в таком контроле. Дворянскую власть заменить народной — и это само по себе решит все проблемы. В переводе на язык метафизики это означает, что Русомир уповает на преображение Жругра, превращение его в некое подобие Жарогора, этакого удивительно умного и доброго уицраора, без присмотра выполняющего то, что нужно России. Поскольку нынешний Жругр преобразиться явно не способен, то естественно возникает мысль о его замене… а вот это уже очень опасно.
Навна видит, что Русомира ей сейчас не переубедить. И ведь это они говорили о предполагаемой будущей ситуации, которая гораздо лучше нынешней. А в современности где выборная власть, где равные для всех возможности занять любую должность?

— Это неправильный Жругр, — всё чаще говорил Русомир. — Он зациклен на порядке, а о развитии не думает, откуда же у него возьмётся уважение к труду? Жругра-охранителя надо заменить Жругром-созидателем.
— Ты сначала научись помогать ему поддерживать порядок, а уж потом требуй от него уважения к труду, — отвечала Навна. — Тогда охранитель и превратится в созидателя. Ты слишком мало ценишь созданный Жругром порядок, не понимаешь, каково ему держать на цепи хаоссу.
— Да он, скорее, меня на цепи держит, — бурчит Русомир, хоть и не очень уверенно.
А в земном мире такие споры отражались в виде дискуссий о том, что простой народ должен сделать сначала — взять власть или научиться ею пользоваться.

И со Жругром не проще.
— Перестань потакать Жругретте, — увещевала его Навна. — Она же тебя погубит. Тебе надо дружить с Дингрой, от неё так много сейчас зависит, а если Жругретта у неё на шее сидит при твоей поддержке, то какая тут дружба?
Жругр ограничивал своеволие Жругретты, но слишком уж робко. И, главное, никак не желал отдать крестьянам помещичьи земли, чего страстно желала Дингра и против чего яростно протестовала Жругретта. Так что успехи Навны в перевоспитании Жругра были довольно скромны. А потому замаячили жругриты. Все они, каждый по-своему, подлаживались к Дингре и Русомиру, предлагали разные способы избавиться от Жругретты и Верхомира.
Встревоженная этим Навна стращала Дингру их общей главной врагиней:
— Не хочешь, чтобы хаосса вылезла из своей норы, — не вздумай поддерживать никаких жругритов! Они тебе обещают всё, о чём ты мечтаешь, вот только выполнить ничего не смогут, потому что никому из них из них порядка в России не сохранить. Эти сосунки даже и не понимают, насколько это тяжелая работа, понимает один Жругр. Позволишь им его убить — и увидишь, хаосса их раскидает и разгуляется как триста лет назад. Они только хвастаться умеют да подлизываться к тебе, чтобы ты им людей дала, а дорвутся до власти — вот тут их истинную цену и узнаешь.
Высвобождения хаоссы Дингра боялась смертельно, этот страх её больше всего и сдерживал — но Навна же понимала, что не вполне надёжно.
Если Навна крепко держалась за Жругра, то Яросвет на всякий случай проявлял внимание и к жругритам. К белому, намеренному установить республику не путём постепенного перехода, а путём свержения монархии. И к красному, марксистскому, — этот потребуется в случае экстремального развития событий. Яросвет его по возможности воспитывал, внушал ему концепцию династии русских уицраоров, а то слишком уж яростно он отрекается от старого мира.

Тем временем подстрекаемый Гагтунгром германский уицраор Фюринг готовил мировую войну. России крайне опасно было в неё вступать — взорваться может. А не вступать — ещё опаснее: у Фюринга явные глобаорские замашки, а любой глобаор — наш враг, так что, разделавшись с Францией, он неизбежно далее повернётся против России. Пришлось воевать.
Война шла тяжело. Дингра ноет, Русомир в сомнениях, жругриты по мере затягивания войны смелеют и наперебой начинают атаковать Жругра.
— Русомир, спаси Жругра! — заклинает Навна — Ты же не сможешь без него, не готов.
— Так царь дурак, царица немка, у неё прямой провод с Берлином, генералы тупые и изменники, а союзники нас используют…
— Если власть плоха, то ты сам и виноват, а если не виноват — то ты не всенародный идеал и рано тебе от Верхомира избавляться.
А белому жругриту:
— Ты куда лезешь? Опора для тебя в соборности не готова. Убьёте Жругра сейчас — так и знай, коронуем красного жругрита, а не тебя, потому что тогда получится такой хаос, с которым тебе не совладать.
Так она их сдерживала, насколько сил хватало, однако война затягивалась, Дингра и Русомир злились всё сильнее, шавва уходила от Жругра к жругритам, а с нею — и сила. Наконец в феврале 1917 года они растерзали романовского Жругра. Он прожил свыше трёх веков — дольше, чем кто-либо из русской династии уицраоров.
И без того выдохшиеся Жругретта и Верхомир, лишившись опоры на Жругра, быстро растворяются в небытии. Поэтому Дингра окончательно оказывается вновь общенародной кароссой, а Русомир — общенародным идеалом. Теперь им предстоит наглядно и болезненно убедиться, насколько они к тому готовы.


--------------------
Не пью, не курю, не смотрю телевизор, не пользуюсь Windows
Вернуться в начало страницы
 
+Ответить с цитированием данного сообщения

Ответить в эту темуОткрыть новую тему
( Гостей: 1 )
Пользователей: 0

 



RSS Текстовая версия Сейчас: 22.1.2020, 23:35