IPB

Здравствуйте, гость ( Вход | Регистрация )

 
Ответить в эту темуОткрыть новую тему
> Часть 9. ПУТЬ ДОМОЙ
Поделиться
ИВК
сообщение 1.6.2019, 19:17
Сообщение #1


Профессионал
*******

Группа: Глоб. Модератор
Сообщений: 8607
Регистрация: 22.6.2009
Вставить ник
Цитата
Из: Онега
Пользователь №: 1352
Страна: Россия
Город: Не указан
Пол: Муж.



Репутация: 29


СТРАТЕГИЯ ВОЗВРАЩЕНИЯ

Как только род русских князей стал более-менее единым и дружным, Яросвет с Навной принялись готовить перемещение его — а с ним и столицы Руси — на север.
А тут есть большая сложность. Признанный центр севера Руси — Новгород; однако (о чём прежде упоминалось) его в качестве будущей столицы Яросвет не рассматривал. Дело не только в самой по себе удалённости Новгорода от Поля, но и в том, что новгородцы категорически против появления в их краях любой сильной власти. Они готовы её поддерживать, если она где-нибудь поближе к Полю и подальше от них.
Словом, Новгород крепко держится за старую стратегию русских богов, предполагающую, что есть северная Русь Навны — и есть южная Русь Жругра. И Новгород тут — как своего рода земное воплощение теремка Навны: воспитывает князей и затем отправляет к Жругру в Киев. И Жругр обязан управлять страной именно через этих князей, выращенных Новгородом — и самой Навной, обязан под них подстраиваться. Так повелось ещё с Олега и Игоря — и новгородцы полагают, что так будет всегда. Они уверены, что тут, на севере, главнее всех всегда будет новгородское вече. И поэтому Новгород не может быть столицей Руси. Ведь превращение Новгорода в резиденцию старшего из русских князей буквально столкнуло бы его лбами с новгородским вечем, поставив ребром вопрос: а кто главнее? Вече? Но оно не сможет руководить всей Русью. Князь? Но это предполагает радикальную и кровавую ломку всех новгородских порядков, что едва ли выполнимо (нет силы, способной это осуществить), к тому же Навна слишком любит Новгород, чтобы на такое решиться. Оба варианта не заслуживают даже рассмотрения. Остаётся совсем иное: пусть Новгород живёт по-старому, а Жругр переселится туда, где его встретят более приветливо. А именно, на родину династии Жругров — в Низовскую землю.

Эта территория в домосковские времена носила разные названия: Суждаль, Суздальская земля, Залесье, Низовская земля; в современной литературе чаще именуется Владимиро-Суздальской землёй (или княжеством). Пожалуй, Суздальская земля — лучшее название, но применительно к ранним временам оно неточно (тогда здесь главным городом был скорее Ростов), а позже становится двусмысленным (может относиться только к той небольшой территории, центром которой являлся именно Суздаль). Потому в этой книге обычно используется новгородское (а значит, вероятно, первоначальное русское) наименование — Низовская земля; оно хотя бы не грешит ни неточностью, ни двусмысленностью.
Откуда такой разнобой с названиями? Ведь не видно же подобного, скажем, в Новгородской, Смоленской, Рязанской и прочих землях — потому что каждая из них имела постоянный, веками не менявшийся центр, верховенство коего никем не оспаривалось, по нему она и называлась. В Низовской земле такового никогда не бывало. Правда, гораздо позже, с возвышением Москвы, он всё же появится. Но Москва сразу начала простирать свою власть далеко за пределы этого региона и Низовская земля превратилась в ядро России, перестав быть отдельной сущностью, которой требуется своё имя. С тех пор Низовская земля никак не называется, и если она сейчас хоть чем-то обозначена, то лишь Золотым кольцом России.
За казусом с названиями скрывается нечто гораздо более веское. Вообще, территория Руси делилась между городами-столицами. Вот, допустим, Новгород, а подчинённое ему пространство — Новгородская земля. Первична столица, земля вторична. Нет столицы — нет отдельной земли, территория будет поделена между другими городами. Таково общее правило, Низовская земля — исключение. Она веками представляла собой нечто единое, не имея какого-то очевидного, общепризнанного центра. Всегда имелось несколько соперничающих главных городов, и если какой-то из них выдвигался порой на первое место, то он был вовсе не безусловным центром, а всего лишь первым среди равных — да и то временно. Но сознание низовцами единства своей земли (нагляднее всего проявлявшееся в стремлении иметь в ней одну общую власть) существовало искони. И оно оказало огромное влияние на ход русской истории. В самом деле, пожелай Ростов, Суздаль, Владимир и прочие низовские города жить каждый сам по себе, здесь сложилось бы несколько небольших образований, подобных соседним Рязанской и Муромской землям, не способных всерьёз влиять на общерусские дела.
Но низовские города стремились к тому, чтобы над ними стояла общая для всех власть. Распри из-за того, кому быть столицей, были не слишком острыми, поскольку польза от столичного статуса относительна. Для сравнения: если в Новгородской земле столица Новгород, то это значит, что решения новгородского веча распространяются и на Псков, Торжок и прочие города. Перенести столицу в другой город можно было не иначе, как уничтожив Новгород с жителями вместе, так что лучше и не пробовать. В Низовской земле совсем не так. Если столица, допустим, Суздаль, то это означает всего лишь то, что там князь, решения которого обязательны для всех низовских городов. Разумеется, Суздалю почётно и выгодно быть столицей, он в случае чего и воевать ради этого готов, — но если соотношение сил неблагоприятно, то до последнего суздальца биться не станет, уступит. Потому что после этого чужое (скажем, владимирское, если столицей стал Владимир) вече не будет распоряжаться Суздалем, как и раньше суздальское не распоряжалось Владимиром; над каждым вечем как стояла, так и будет стоять одна для всех княжеская власть.
Из чего следует, что опора для уицраора тут была куда прочнее, чем где-либо ещё на севере. Недаром первый Жругр родился именно здесь. И теперь, если уж куда Навне вести нынешнего Жругра, то именно сюда.

Однако понятия низовцев о власти всё ещё старые. Братство князей, лествица — это для них какие-то подозрительные киевские выдумки. Низовцы не верили в способность князей править в согласии, а потому связывали единство Низовской земли с единовластием. Если без должной подготовки переместить сюда центр Руси, то о братстве князей можно забыть. Жругр в такой среде быстро разбалуется — и Святополк из Окаянного превратится в пример для подражания. Словом, Низовскую Русь надо ещё подготовить к приёму Жругра — столицы — княжеского рода. Но как?

— Жругр перейдёт из Киева в Низовскую землю через Переяславль, — сказал Навне Яросвет, и пояснил рисунком: — Вот Киев, вот Переяславль, — там люди признают братство князей; вот Низовская земля — тут не признают. Вопрос: как ты объяснишь низовцам, что такое братство надо не разрушать, а поддерживать?
Навна в очередной раз пробежалась по душам низовцев лучом соборного зрения и ответила:
— Низовцы должны побольше участвовать в общерусских делах — тогда быстрее поймут, на чём Русь держится.
— Верно. В чём им Переяславль и поможет. Надо сделать так. Переяславские князья возьмут в свои руки верховную власть; а значит — прочно утвердятся и в Киеве. Поскольку Низовская земля тесно связана с Переяславлем, то низовцы будут во всём этом участвовать — и учиться по ходу дела, вникать в дела власти, осознавать, что будущее — за братством князей. Когда осознают, ядро княжеского рода переместится в Низовскую землю — и столица будет там.
Замысел Навну вдохновляет, но кое-то вызывает сомнения:
— Переяславские князья… а это вообще правильно, когда те или иные князья связаны не только со всей Русью, но и с отдельными городами?
— Строго говоря, неправильно — но, во-первых, всё равно неизбежно, а во-вторых, без этого и у нас ничего не выйдет. Князья, прочно связанные с севером, нужны нам в любом случае.
Разумеется, такое уточнение придаёт горьковатый привкус новой мечте — Навна уже очень увлеклась утверждением княжеского братства и понимала, какие сложности создаёт прирастание одних князей к одному городу, а других — к другому. Но что поделаешь — у любой мечты, наверное, какой-то привкус найдётся.

Навна разглядывает идеалы в своём теремке. Чем для них обернётся задуманный перенос столицы? Княжеская русь, переместившись со столицей в Низовскую землю, растворится в коренной северной руси, передав той лучшие свои черты. На уровне идеалов это означает то самое самопожертвование Дружемира, о котором Навна говорила с Яросветом два с половиной века назад. Дружемир, уйдя на север и научив Русомира всему, в чём пока его превосходит, утратит смысл дальнейшего существования и уйдёт в высший мир с сознанием исполненного долга. Однако побудить к такому подвигу Дружемира непросто — тем более что ему всё сильнее мешает вцепившаяся в него Жругретта.



ЖРУГРЕТТА

Жругретта — существо, появившееся по причине глубокого и продолжавшего усугубляться раздвоения русского народа.

Северная русь привыкла, что исключительно она и есть настоящая русь, её образ жизни — истинно русский, а на юге — всего лишь её дружина, живущая не столько по-русски, сколько по приказам князя. Но княжеская русь, набравшись сил и превратившись в относительно потомственную общность, склонна истинной русью считать именно себя, а северную русь — то ли своим тыловым придатком, то ли вообще не русью, а словенами. Две части руси рвут Навну пополам:
— Чего я боялась, то и стряслось. Северная русь и южная уже сильно похожи на два разных народа. Словно две руси. И чем дальше, тем хуже. И временами кажется, что и меня уже две. Как собрать себя опять воедино?

А собраться воедино Навне очень мешает ещё и то, что в последнее время всё явственнее раздвоение самой Дингры. Вот это уже воистину страшно.
В Киеве и вокруг него всё отчётливее прорисовывалась то ли особая ипостась Дингры, то ли даже в каком-то смысле её дочь, — некая квазикаросса, частично отделившаяся от Дингры. Можно назвать её Жругреттой — поскольку тесно связана со Жругром. В мире людей её появление означало, что княжеская русь превращалась в довольно замкнутую кровнородственную общность, весьма обособленную от основной руси.
Раньше княжеская русь объединялась в основном напрямую вокруг Жругра, то есть была сплочена не столько родством, сколько властью. Она постоянно втягивала в себя как местную полянскую и северскую верхушку, так и переселенцев с севера. Последний отмеченный в летописи случай серьёзной подпитки княжеской руси со стороны Дингры — уже упоминавшееся заселение степного пограничья при Владимире. Впрочем, едва ли можно сомневаться в том, что и при Ярославе, всю жизнь тесно связанном с Новгородом, пополнение южной элиты выходцами с севера продолжалось; но это уже последние затухающие волны переселений.
В переводе на язык метафизики такие миграции на юг означали, что пытающаяся посильнее обособиться от Дингры Жругретта раз за разом отступала, поскольку в ряды княжеской руси вливалось множество людей, у которых родня — на севере. Потом люди эти обживаются на юге, для их детей родина — уже здесь, они привязываются родством к старой княжеской руси — а значит, к Жругретте… но тут новый поток «людей Дингры» (так их Жругретта воспринимала) из коренной Руси. Однако сейчас, около середины XI века, такое в целом прекращается и Жругретта всё явственнее обособляется от Дингры, становится довольно самостоятельной сущностью.

Вообще-то отделение некой квазикароссы, да ещё и элитарной, встающей между Дингрой и Жругром, имеющей перспективу со временем превратиться в особую кароссу, — явление очень опасное, русский народ должен представлять собой единую кровнородственную общность. И если Навна признала необходимость в Жругретте, то лишь на время и под сильнейшим давлением обстоятельств. А они связаны как раз с утверждением братства князей. Дружина, то и дело пополняемая со стороны людьми, которым надо в ней самоутверждаться с нуля, уже по сути своей склонна к войнам и переворотам. Чтобы настроиться на упорядоченное управление страной под руководством живущих в согласии князей, дружина должна стать в целом потомственной. Новые отношения внутри княжеского рода требуют установления подобных порядков и в дружине. А потомственность дружины (а с нею — княжеской руси вообще) как раз и предполагает обособление Жругретты. Вот и получается, что оно — необходимое условие для превращения княжеского рода в единую сплочённую силу. Слишком уж взаимосвязаны князья и дружина. Немыслимо такое, что князья почитают Бориса и Глеба, а дружина — Святополка Окаянного. Она в таком случае всё равно найдёт среди князей кого-то, желающего стать новым Святополком, в крайнем случае — выдвинет бастарда или самозванца. Новые правила княжеского рода будут работать, лишь будучи приняты также и дружиной.
Потому Навна Жругретту и признала — пока.

Всё это сильно напоминало Навне само рождение русского народа. Тогда суть была в том, что надо самим растить детей, а не надеяться на приток людей со стороны. Сейчас здесь, по большому счёту, то же самое. Пополнения с севера перестали играть былую роль, княжеская русь превращалась в самодостаточную силу, от Новгорода уже не особо зависящую. Вот только на сей раз это вызывало у Навны противоречивые чувства, ибо Жругретта — не Дингра.
Жругретта чрезвычайно осложняла перемещение центра Руси на север. Если сам Дружемир в какой-то мере способен воспринять эту идею (всё-таки Навной воспитан), то Жругретта — нисколечко. Она с головой вросла в днепровскую землю и стремилась любой ценой удержать господствующее положение Среднего Поднепровья. Мало того, что старейший князь правит Русью именно отсюда, — желательно, чтобы и вся верхушка княжеского рода находилась здесь же. Жругретта держится за неё мёртвой хваткой, видя в ней залог своего благополучия. Само собой, она и Жругра держит на юге.




БРАТЬЯ БОРИСА И ГЛЕБА


Получается, юг Жругра не отпускает, а север не впускает. А третья загвоздка в том, что княжеский род ещё далеко не полностью приведён в порядок; если недосмотреть — рассыплется, так что и перемещать на север окажется нечего.
Пока что князья признают братство скорее лишь в самом простом и очевидном смысле — как единство родных братьев. Ярослав Мудрый так и наставлял сыновей: живите дружно, ведь вы все от одного отца и одной матери. А к другим представителям княжеского рода Ярославичи должны относиться тоже по-братски или как к посторонним? В Полоцке княжит Всеслав Брячиславич, правнук Владимира Крестителя. А ещё есть Ростислав Владимирович, сын самого старшего из Ярославичей, умершего раньше отца. И ведь у самих Ярославичей подрастают сыновья, а они друг другу — уже всего лишь двоюродные братья, так должны ли они относиться друг к другу по заветам Бориса и Глеба?
Всё очевиднее становилось, что единство русских князей на родственных чувствах держаться не может — ибо княжеский род, если немного вдуматься, по сути не является кровнородственной общностью. К примеру, упомянутые Всеслав и Ростислав приходятся друг другу троюродными братьями — зато у каждого из них своя близкая родня вне княжеского рода. Родственные чувства заставляют каждого князя заботиться прежде всего о ней — и растаскивают русский княжеский род в разные стороны, а отнюдь не сплачивают.
На самом деле князья объединены не родством, а передающимся по прямой мужской линии правом управлять Русью. Братья они в том смысле, что Русь — их общая отчина и они обязаны все вместе о ней заботиться. А значит, должны быть едины — и потому каждому князю положено считаться с другими князьями больше, нежели со своей даже ближайшей некняжеской роднёй.
Будут князья едины — будет мир в стране. Ведь любая дружина на Руси так или иначе подчиняется тому или иному представителю русского княжеского рода — а иначе это вроде как банда. Да, так оно и воспринималось в народе — монополия русского княжеского рода на власть (а значит — право иметь войска) к тому времени укоренилась в сознании людей прочно. Правда, у вятичей и ещё некоторых племён и городов ещё очень долго сохранялись собственные ополчения, но это силы чисто локальные, а вот чтобы устроить крупную, угрожающую порядку на Руси смуту — непременно нужно, чтобы её возглавил тот или иной представитель княжеского рода, только вокруг него и объединится достаточно людей. А если князья едины, то такого смутьяна среди них не найдётся — и усобицы не будет.
Вот почему столь важно согласие между князьями. И потому такое огромное значение для мира в стране имеет правило, которому князья обязаны следовать особенно строго, — ни при каких обстоятельствах не убивать друг друга. Такое считалось братоубийством. Для князя любой другой русский князь, будь он ему в реальности хоть семиюродный племянник или вроде того, — брат (или, в зависимости от возраста и положения в княжеской иерархии, — отец или сын), тогда как, допустим, родной брат жены — не более чем шурин. Если князь убьёт того шурина — это просто убийство, а если кого-то из русских князей, то тут, независимо от реальной степени родства, — братоубийство.

Однако князья смогут сохранять согласие лишь при наличии чётких правил распределения волостей — иначе возникнет такая путаница, что на каждую волость станут с равным основанием претендовать семеро князей. И тогда все, даже и не желая того, передерутся. Самые чувствительные в ужасе постригутся в монахи, чтобы в этом не участвовать, а остальные точно начнут резать друг друга, даже Борис и Глеб их остановить не смогут. Разве что Жругр в итоге наведёт уже иной порядок с помощью нового Святополка.

Самое строго соблюдаемое из таких правил — законнорожденность. Бастарды никаких прав на власть не имеют. Заодно такое правило исключало и возможность появления самозванцев. Уместно сравнить с Норвегией той эпохи — там хорошо видно, к чему ведёт пренебрежение таким правилом. На Руси хотя бы из-за этого не было больших проблем.
А вот с понятием отчины всё непросто.
Навна предпочла бы толковать этот вопрос просто и справедливо: вся Русь — отчина всего русского княжеского рода и она делится между князьями по старшинству, которое понимается буквально — как исключительно разница в возрасте.
Тогда и Всеслав Полоцкий имеет право на киевский золотой стол, если когда-нибудь окажется самым старшим (что, к слову, потом действительно случилось). А Ростислав тогда в княжеской иерархии — сразу после сыновей Ярослава, он же старший из его внуков. Во-первых, так справедливо, а во-вторых, так страна не распадётся на устойчивые уделы, потому что не получится прирастания разных ветвей княжеского рода к тем или иным частям Руси.

Но Яросвет считает такое нереалистичным:
— Конечно, выглядят такие правила очень просто, вот только применять их окажется слишком сложно, запутается всё. И тогда тебе не удержать Жругра в узде. Нет, тут нужна поправка: у каждого князя право лишь на ту волость, где княжил его отец.
— Так что же, теперь Ростислав теряет право на Киев — только потому, что его отец рано умер?
— Так получается; Киев ему не отчина.
— Это же несправедливо!
— А я и не говорю, что справедливо. Я говорю, что без такого уточнения правил они скоро перестанут работать и всё развалится. Тут здравый смысл, а не справедливость.
Навна привыкла, что если уж Яросвет настаивает на столь неприятных вещах, то он всё уже продумал и иного выхода точно нет. Но она глядит на Ростислава и заключает:
— Ростислав вовсе не согласен, что ранняя смерть отца уменьшила его права. Он старший из внуков Ярослава — и потому считает себя главным из них.
— И зря. На чём его претензии основаны? Сначала ему очень повезло — родился в княжеской семье и потому получил огромные права. Но этого он особо не замечал, это для него как бы само собой разумелось. Потом не повезло — отец умер, не достигнув старшинства, и права у Ростислава несколько уменьшились. А вот такое для него уже несправедливость, тут он готов добиваться своего силой. А надо рассуждать иначе: сначала Бог дал мне много, потом какую-то небольшую часть забрал назад; как можно первого не замечать, а на второе обижаться, да ещё и в драку лезть? Нет уж, если ты князь и пользуешься правами, которые есть у князей, то изволь соблюдать правила, на которых княжеский род держится.
— Ты прав… — согласилась Навна печально. — Настолько прав, что немногие тебя поймут…
Яросвет развёл руками: что поделаешь, демиурги то и дело оказываются в такой ситуации — как вроде слишком умные. И сказал:
— Борис и Глеб помогут понять. Они самой земной жизнью пожертвовали ради мира на Руси. А от Ростислава жертва требуется заметно меньшая.
— Но он считает, что всего лишь добивается того, что ему положено, а на чужое не покушается, и притом видит, что очень многие люди признают его правоту.
— Да, очень многие. Так что будет немало потрясений, пока до всех дойдёт, что иначе нельзя.

Ростислав с двумя могущественными боярами — Вышатой и Пореем — собрал большую дружину и захватил отдалённую от основной Руси (и притом богатую) Тмутаракань, прогнав оттуда своего двоюродного брата Глеба (сына Святослава Ярославича Черниговского). Глеб бежал в Чернигов и скоро вернулся — с отцом и войском. Ростислав оставил город без боя, причём в летописи подчёркивается, что не из страха, а из нежелания поднять оружие против своего дяди. И это, видимо, правда. Ростислав со своими сторонниками отстаивал понимание старшинства в буквальном смысле: кто из князей старше по возрасту — тот и главнее. На таком основании Ростислав и отнял Тмутаракань у Глеба — как у младшего; а когда пришёл сам Святослав, то Ростислав уступил ему город — как старшему. Получается так: если Святослав хочет сам княжить в Тмутаракани, то пожалуйста — он мой дядя, его старшинство я признаю, ему уступлю — но не Глебу. На самом деле Святослав, естественно, вовсе не собирался тут на окраине княжить; он оставил в Тмутаракани Глеба и вернулся в Чернигов. Но вскоре Глеб последовал за отцом — Ростислав выгнал его повторно.
Показательно, что летопись отзывается о Ростиславе хорошо, а после его смерти несколько князей назвали своих сыновей в его честь. Похоже, что логика, которой руководствовался мятежный князь, многим импонировала — как простая и человечная; а её очевидные Яросвету внутренние противоречия сознавались с трудом.
Сложно сказать, как развивались бы события далее, но через два года Ростислава отравили греки, стремившиеся прибрать Тмутаракань к рукам. Заменить его тогда было некем, так что сторонники Ростислава волей-неволей перешли на службу к Ярославичам, которые (насколько можно судить по дальнейшей карьере Порея и сыновей Вышаты) приняли их хорошо. Словом, эта начавшаяся с Новгорода авантюра в итоге утратила с ним связь, а её разнообразные последствия отражались в основном на южных делах.

Между тем сплочение княжеского рода вызывало недовольство не только в Новгороде, но и в Киеве. Там ведь тоже хватало желающих распоряжаться судьбой Руси. В 1068 году сложилась подходящая обстановка для их выступления. Ярославичи потерпели поражение от половцев, что вызвало всплеск недовольства — причём в Киеве тогда находился пленный князь Всеслав Полоцкий. Кияне решили прогнать Изяслава и поставить князем Всеслава. Изяславу советовали убить Всеслава, пока не поздно, но Изяслав не захотел оказаться на одной доске со Святополком Окаянным и отверг такое предложение. Он бежал в Польшу к своей родне за помощью, а кияне возвели на стол Всеслава.
Никаких прав на верховную власть Всеслав не имел — и был полностью обязан ею киянам. Однако скоро выяснилось, что не очень за неё держался. Едва стало известно, что Изяслав ведёт к Киеву польское войско, как Всеслав бежал в Полоцк. Кияне хотели вручить власть Святославу и Всеволоду Ярославичам — но те отказались.
Кияне оказались в тупике: Всеславу киевское княжение не нужно потому, что слишком уж ненадёжно, младшим Ярославичам — потому, что не хотят нарушать принцип старшинства, других взрослых князей нет. А обходиться без князя или искать его вне русского княжеского рода — немыслимо. Самовольно решать, кому из потомков Владимира Крестителя занимать киевский стол, — это кияне ещё могли, но то, что выбирать можно только из них, — считалось само собой разумеющимся.
В итоге Святослав и Всеволод выступили как миротворцы, потребовав от Изяслава отослать польское войско назад и не разорять город. Так что Киев уцелел, хотя репрессий со стороны вернувшегося Изяслава не избег.




ЧЕРНИГОВСКИЙ УЗЕЛ

Из последующих событий наиболее значима, пожалуй, смерть Святослава Ярославича в 1076 году. Она сильно изменила ситуацию в княжеском роду. Ведь Святослав умер, не достигнув старшинства, из-за чего по его сыновья утратили право когда-либо занять киевский стол. Вот это подарок для тех, кто так или иначе недоволен сложившимися порядками, — сразу четверо (пятый — пока малолетний) князей, которые только что считались такими же полноправными, как и сыновья Изяслава или Всеволода, и вдруг в одночасье оказались изгоями. Готовые вожди для мятежа. Причём с малых лет связанные с Черниговом, не желавшим смириться со своей подчинённой ролью и стремился отделиться, обзавестись собственной ветвью княжеского рода.
Но надо пояснить суть черниговского сепаратизма. Ведь, когда в конце столетия Чернигов всё-таки был окончательно отдан Святославичам, те никаких смут не затевали и вместе с остальными князьями воевали против половцев. О каком отделении Чернигова от Руси тут можно говорить, в чём конкретно оно выразилось, какой ущерб Руси нанесло? Тут отделение разве что от Киева. И препятствовать этому, с точки зрения блага Руси, было ни к чему, особенно если учесть, какими громадными потрясениями и жертвами обернулись потуги во что бы то ни стало удержать Чернигов под Киевом. Но для южной дружины Киев, Чернигов и Переяславль — неделимое целое. Насколько остро это сознавалось, увидим, когда рассказ дойдёт до появления мнения о том, что Русь — только здесь, вокруг этих трёх городов, и нигде более. Пока до такого ещё вроде не додумались, но и сейчас старшая дружина готова была буквально любой ценой удерживать Чернигов в подчинении у Киева.
Как видно по событиям следующих десятилетий, самое разумное, что могли тогда сделать Изяслав и Всеволод Ярославичи, — сразу отдать Черниговскую землю Святославичам. Вероятно, какие-то переговоры на этот счёт велись — во всяком случае, Олег Святославич довольно долго находился в Чернигове — видимо, намереваясь добиться своего мирно. То ли Ярославичи пошли на поводу у дружины, то ли сами мыслили подобно ей, но оставили Святославичей ни с чем. О чём вскоре пришлось пожалеть. Не получив свою отчину по-хорошему, Олег обратился за помощью к половцам, и началась кровопролитная война, в которой погиб, в числе прочих, сам Изяслав Ярославич. Олег в итоге потерпел поражение и бежал в Тмутаракань, так что черниговский вопрос на время был придавлен — но никуда не делся. Теперь из сыновей Ярослава Мудрого остался один Всеволод. Он и занял киевский стол — это само собой, но после него кто будет? Законное право на Киев есть у двух ветвей княжеского рода — потомков Изяслава и Всеволода. А ветви эти отнюдь не равно милы Навне.
Сыновья Изяслава Ярославича опирались, кроме Киева, на юго-западную Русь, а также на связи с Польшей, Венгрией и католической Европой вообще. От севера, от коренной изначальной Руси род Изяслава оторвался. Иначе говоря, он олицетворял склонность Жругретты к полному разрыву с Дингрой, становился центром притяжения тех сил, которым было нужно окончательное обособление княжеской руси от её северных корней. Так что эта ветвь княжеского рода воспринимается Навной как полузасохшая. Зато род Всеволода — ветвь вполне живая, способная превратиться в новый ствол родового древа русских князей. Она черпала силу из Переяславля.




ПЕРЕЯСЛАВСКОЕ ГНЕЗДО

В главе «Стратегия возвращения» говорилось о том, какое значение Яросвет придавал Переяславлю. Отсюда особое внимание Навны к переяславскому княжескому гнезду — семье Всеволода Ярославича. А сын у Всеволода долгое время был всего один — Владимир, по прозвищу Мономах (второй, Ростислав, на 17 лет младше). Ни о ком Навна не заботилась больше, чем о нём.
Она разрывалась между противоречивыми побуждениями. С одной стороны, следует укреплять единство рода Ярослава Мудрого, а значит — строго придерживаться лествичного порядка. С другой — надо помогать своим, то есть переяславцам.

Заняв киевский стол, Всеволод отдал Чернигов Владимиру. Это явно противоречило лествичному праву: черниговский стол считался вторым по значению и княжить там полагалось второму по старшинству — Ярополку Изяславичу. Передача Чернигова Владимиру выглядела как назначение его наследником киевского великого стола, что и вовсе грозило обвалить единство рода Ярослава Мудрого. Поэтому отношения Всеволода с сыновьями Изяслава сильно испортились. Затем в это противостояние вклинились ещё князья-изгои, стремившиеся отобрать у Ярополка его владения на юго-западе Руси. В итоге Ярополка убили, предположительно по приказу одного из таких князей, Рюрика Ростиславича. Это единственный за два столетия после преступлений Святополка Окаянного случай, когда кого-то из русских князей с достаточным основанием подозревали в причастности к убийству другого князя. Конечно, для Навны это трагедия: в опекаемом ею княжеском роду — братоубийство; какой же пример князья подают народу?
Князья-изгои поделили основную часть владений Ярополка, а последний уцелевший сын Изяслава Святополк оказался на княжении в Турове, что для него — отныне второго в княжеском роду человека — сильно смахивало на ссылку. Переяславское гнездо поднялось очень высоко. Но — ценой бесцеремонного и крайне опасного нарушения лествичных порядков. Взаимопонимание Навны со Всеволодом заметно разладилось — как бы она ни сочувствовала переяславцам, но опасалась, что они зарвались и доведут Русь до взрыва. Хорошо хоть, что Владимир понимал Навну лучше, чем его отец.
В 1093 году Всеволод Ярославич умер. Владимир Мономах, владея вместе с младшим братом Черниговом и Переяславлем и находясь на момент смерти отца в Киеве, мог захватить верховную власть. Казалось бы, чего бояться Святополка, который сидит в Турове с небольшой дружиной. Но у того связи с католической Европой, а на Руси за него множество принципиальных сторонников лествичного права. Владимир не стал пускаться в заманчивую авантюру, ушёл в Чернигов, уступив Киев Святополку.
Вскоре Святополк, Владимир и Ростислав были разгромлены половцами на Стугне, Ростислав там погиб. Затем, воспользовавшись ослаблением соперников, Олег Святославич с половцами осадил Владимира в Чернигове. Видя, что город не удержать, Владимир согласился уйти в Переяславль, а Олег обещал ему безопасный проход. О дальнейшем Мономах живописно повествует в своём «Поучении детям»:

И вышли мы в Борисов день из Чернигова и ехали сквозь полки половецкие, 100 человек, с детьми и женщинами. И (половцы) облизывались на нас словно волки, стоя у перевоза и на горах. Бог и святой Борис не выдали меня им в добычу, невредимы дошли мы до Переяславля.

Олег легко мог покончить с Владимиром — хотя бы половецкими руками, сам вроде как оставшись в стороне. Но даже такое замаскированное братоубийство он не счёл допустимым. С небес на него смотрели Борис и Глеб — и сама Навна. А для неё в данном случае было бы даже не просто братоубийство. Смерть Владимира грозила обвалить её планы: если он погибнет, не достигнув старшинства, то род Всеволода Ярославича станет изгойским и законное право на киевский стол окажется монополией Святополка Изяславича и его потомков. И тогда перед русскими богами встанет тяжкая дилемма: как-то искать общий язык с родом Святополка или добиваться верховной власти для Мономаховичей вопреки закону. Так что Навна перевела дыхание только после того, как за Владимиром закрылись ворота Переяславля.

Однако обстановка оставалась шаткой. Святополк и Владимир требовали, чтобы Олег присоединился к их борьбе с половцами и тем доказал своё право на черниговское княжение. Олег, однако, подозревал, что стоит ему только остаться без поддержки половцев, как Чернигов у него отнимут. Следовательно, ему сначала нужны твёрдые гарантии сохранения за ним Чернигова, а уж потом он готов идти против половцев. Причём этот конфликт между князьями — проявление другого, куда более широкого. Кияне и переяславцы возмущены тем, что с вокняжением Олега черниговцы вышли из борьбы с половецкой угрозой. А черниговцы рассматривают дружбу с половцами как гарантию независимости от Киева. Получается порочный круг.
Так что два года спустя усобица возобновилась. Святополк и Владимир отобрали у Олега Чернигов. Олег отступил к Мурому, но тот уже захвачен сыном Владимира Изяславом, который стянул туда войска со всей Низовской земли. Олег их разгромил, а сам Изяслав погиб в сражении. Затем Олег вторгся в Низовскую землю, захватил Суздаль и Ростов. А это уже нападение на Дингру. Та раздражённо зашевелилась. Новгородцы решили защитить низовцев. А в Новгороде княжил старший сын Мономаха Мстислав. Он и оказался между отцом и Новгородом, которые предъявляли к нему очень разные требования.
Ведь для Новгорода княжеская русь — по-прежнему не более чем дружина, высланная Новгородом на юг для обеспечения его интересов. А с такой точки зрения, сейчас налицо полное разложение этой дружины, раз уж из-за распри внутри неё страдают зависимые от Новгорода земли. Из орудия Новгорода дружина превратилась в угрозу для него. Значит, надо опять приводить её в чувство. Но теперь этого уже не проделать так прямолинейно, как 80 лет назад, — соотношение сил не то. Но надавить на князей Новгород и сейчас может — сначала, естественно, на Мстислава.
Мстислав в раздумье. Над ним — княжеский идеал, который требует следовать отцовской политике — то есть содействовать полному разгрому Олега. Однако новгородцы не желают класть за это головы, им нужно всего лишь удалить войско Олега из Низовской земли. Если Мстислав вздумает требовать от них большего, то его, скорее всего, просто выгонят из Новгорода.
Сначала Мстислав воспринимал это как конфликт между своим княжеским долгом и давлением со стороны пренебрегающих благом всей Руси новгородцев. Но он же в переяславском гнезде вырос и затем долго княжил в Новгороде и Ростове, а потому не мог относиться к мнению Новгорода просто как к чему-то низшему и тёмному. Он привык видеть за ним некую иную, не княжескую, но тоже русскую, правду. Ему, как князю, не пристало ей следовать — но он должен её учитывать. Сам он ориентируется на княжеский идеал, но понимает, что Новгород ориентирован на Русомира — и имеет на то право. А видя оба идеала, пытаясь как-то согласовать их противоречивые требования, смутно различает над ними и саму Навну. А она это противоречие давно уже для себя разрешила. И вот теперь перед нею князь, который в силу своего воспитания способен её понять и которого обстоятельства ныне так придавили, что её совет ему просто необходим.
— Князья должны заботиться обо всей Руси, — сказала Навна Мстиславу. — А вы жертвуете миром на Руси в угоду старшей дружине. Ведь по её вине усобицы из-за Чернигова.
Для Мстислава это несколько парадоксальная постановка вопроса. Вроде дружина как раз тем и отличается, что без лишних рассуждений служит князьям, тогда как все прочие, будь то новгородцы, муромцы или ещё кто, — себе на уме.
— Это черниговцы виноваты, — ответил Мстислав. — Они хотят отделиться.
— От Киева отделиться, не от Руси. Разве Чернигов ищет себе нерусского, чужого вам князя? Святославичи — такие же русские князья, как и ты, из того же рода и так же воспитаны, разница в том, что у них отец рано умер. И Чернигов — их отчина. Почему им его не отдают?
— Но Олег заодно с половцами.
— Отдайте ему Чернигов навеки и без всяких условий, просто как отчину, — и половцы ему станут не нужны, он сам вместе с вами пойдёт против них.
Озадаченный князь приводит последний аргумент:
— Но дружина вроде всегда выполняет приказы князей. Как же могло получиться, что она делает что-то поперёк нам — не какому-то одному князю, это ещё куда ни шло, а всему нашему роду?
— Ваш род так привык опираться на дружину, что и заботится о ней больше, чем о ком бы то ни было. Это уже настолько вошло в обычай, что и не замечаете, как не вы ведёте дружину, а она вас, причём порой куда не следует. Да, есть мнение дружины, его надо учитывать. Но есть ещё мнение Чернигова, мнение Новгорода… а о мнении Переяславля ты когда-нибудь задумывался? оно очень своеобразно. Вы князья, вы должны на всё это смотреть сверху и рассудить всех так, чтобы Руси стало лучше.

Теперь Мстислав уже с чистой совестью признал правоту новгородцев. И взялся помирить отца с Олегом на основе того, что каждому — своя отчина. Правда, Олег не хотел уходить из Низовской земли, но, потерпев поражение от Мстислава, всё же заключил с Владимиром мир. Затем присоединились к их уговору и братья Олега. Так возник союз Мономаха и Святославичей, ставший основой для установления мира на всей Руси. Суть в том, что Владимир безоговорочно признал Черниговскую землю за Святославичами, а те присоединились к союзу против половцев.
Вскоре состоялся съезд князей в Любече, закрепивший это соглашение и решивший более мелкие подобные вопросы. Правда, не все, так что возникла ещё трёхлетняя усобица, но на сей раз та ограничилась юго-западом Руси. Святославичи и Владимир не допустили перерастания усобицы из локальной в общерусскую, а затем собрали новый съезд в Витичеве, на котором заставили враждующие стороны примириться. С тех пор 35 лет Русь не знала крупных внутренних войн.

Киевская дружина сильно тревожилась из-за глубокого раскола между Изяславичами и Всеволодичами, который вынуждал первых искать опору на западе, вторых — на востоке и севере, а Киев рассматривать уже как нечто вроде поля боя (хорошо хоть, что пока бескровного). Чтобы Киев опять стал для всех настоящей столицей, надо как-то восстановить единство всего княжеского рода. Для чего задумали перевести Мстислава во Владимир-Волынский, а на его место в Новгород отправить Ярослава, сына Святополка. Таким образом, род Всеволода намного сильнее привязывался к югу, в то же время заметно отрываясь от севера, а род Изяслава — наоборот. И рознь между ними существенно уменьшилась бы.
И Святополк, и Владимир согласились на такую замену (насколько искренен был при этом последний, можно лишь гадать). Однако в глазах Новгорода основой русского княжеского рода уже определённо являлось переяславское гнездо, а не принадлежащих к нему князей новгородцы считали чужими. Они заявили Святополку, что готовы принять его сына, только если у того две головы. За отсутствием запасной головы Ярослав остался на юге. Так что чреватый будущими потрясениями раскол княжеского рода сгладить не удалось.
Но пока любечские и витичевские соглашения надёжно обеспечивали мир на Руси. Так что русские князья, объединив свои силы, развернули наступление на половцев и разгромили их так, что с той поры те более не пытались мериться силами со всей Русью, а могли лишь в усобицы влезать. В связи с чем их воинственность вообще начала уменьшаться — что потом, при появлении монголов, оказалось очень существенным.
После смерти Святополка в 1113 году Владимир взошёл по лествице на киевский золотой стол. Через несколько лет он решился навсегда закрепить верховную власть за своим потомством, сделав своим наследником не Ярослава Святополчича, а Мстислава. Для чего перевёл того из Новгорода в Белгород — чтоб был рядом с Киевом, когда отца Бог возьмёт. Новгородцы и на сей раз были недовольны — с их точки зрения, Мстиславу лучше править Русью из Новгорода. Всё же вынуждены уступить. А вместо Мстислава своим князем сделали его старшего сына Всеволода, взяв с него клятвенное обещание княжить в Новгороде до смерти. Следовательно, когда по лествичному порядку Всеволод окажется старшим в роду русских князей, то он тогда должен управлять Русью из Новгорода. Это что, претензия Новгорода стать столицей Руси? Скорее — отрицание необходимости в постоянной столице вообще.
Отстранение Ярослава являлось очевидным нарушением лествичного права. И тем не менее серьёзного противодействия не вызвало — столь явным стал уже перевес переяславского рода над Изяславичами. Так что и Навна на сей раз не беспокоилась. Не найдя поддержки на Руси, Ярослав Святополчич пытался отстаивать свои права с помощью поляков и венгров, но ничего не достиг, а с его гибелью в 1123 году вопрос был закрыт окончательно. Потомки Изяслава Ярославича с тех пор на Киев претендовать не пытались — опереться не на кого. После смерти Мономаха Киев перешёл к его старшему сыну Мстиславу и уже никто не возражал против того, что верховная власть над Русью принадлежит исключительно Мономашичам. Большая часть территории Руси тоже находилась в их руках.
Так переяславское гнездо стало основной частью всего княжеского рода, изменив его лицо, которое заметно повернулось к коренной северной Руси.




В ГОСТЯХ У СЕБЯ

Навна парила над северной половиной Руси. Примерно так же, как тогда, когда впервые увидела русскую Дингру. И тоже зимой. Но сейчас Дингра большая, сильная… и чужая. Она считает явно чрезмерным внимание Навны к Жругретте и сильно обижена на свою бывшую няньку и воспитательницу — и объяснять что-либо бесполезно, кароссы такого не понимают. Потому Навна здесь как в гостях. Страшно быть гостьей в своём настоящем доме. Надо поскорее сюда возвращаться — и приводить в порядок дом, расшатанный раздвоением руси. Ладно, самой ей понятно, что народ Дингры и народ Жругретты — две части народа Навны, русского народа. Но многие ли ещё это как следует сознают? Ведь народ должен представлять собой одну кровнородственную общность. А теперь таковых уже определённо две. Две руси? Или одна — русь, другая — нет?
Навна с грустной иронией вспоминала, как в первое столетие Руси беспокоилась из-за того, что многие всё ещё считают себя словенами, а не русью, что это вносит раскол, и надеялась его преодолеть. А вот теперь она видела настоящее, действительно ужасающее и притом всё нарастающее, раздвоение народа. Пока северяне и южане спорили из-за того, кто из них настоящая русь, — ещё ничего. Хуже стало, когда северяне почувствовали, что терпят в этом споре поражение, и среди них распространилось мнение, что лучше уж вообще не считаться русью, нежели слыть русью второсортной.
Кем тогда считали себя новгородцы? Новгородская первая летопись, повествуя о событиях 1060 года (война с чудью), ещё именует новгородцев и псковичей русью. Позднее их отчуждённость от руси нарастает. В это время новгородцы (как и галичане, полочане и прочие) — так называемый земельный этноним, то есть люди ощущают себя просто новгородцами и никем более, как их предки были просто словенами. Но пока хотя бы не ставится под сомнение то, что Новгород — русский город, поскольку Русью ещё считалась вся отчина русских князей. Такое вот сложное и даже противоречивое самосознание — современного читателя тогдашних летописей это может вогнать в ступор. Но корень всей сумятицы один — упомянутое раздвоение руси. Покончить с ним можно, лишь вернув на север сам княжеский род (его верхушку, прежде всего), русскую дружину, русскую столицу.
И притом северная русь всё более дробилась. Где сейчас Русомир как некий единый идеал хотя бы северной руси? Раньше он определённо существовал и жил в Новгороде, поскольку его периферийные варианты были весьма слабо выражены да и не ставили под сомнение первенство новгородского Русомира. А теперь низовцы, смоляне, а отчасти и псковичи, сильно отличны от новгородцев и подчиняться им не склонны. Посему тот Русомир, что в Новгороде, — для них не идеал, а раз так, то его теперь правильнее именовать всего лишь новгородским Русомиром. Нет более единого Русомира, есть новгородский, низовский, смоленский, да и псковский уже прорисовывается. И у каждого своё отношение к власти.
А на какую из ипостасей Русомира Навне следует опираться для возвращения, кто протянет ей руку навстречу, из её дома? Видимо, низовский Русомир. А если не сможет? Есть запасной вариант. В Смоленске вече не так своевольно, как в Новгороде, а склонность к единовластию не так сильна, как в Низовской земле. Может, лучше направить стопы Жругра в Смоленск. Время покажет, а пока главная беда в том, что те стопы слишком увязли в южном чернозёме.

Переяславское княжеское гнездо к тому времени превратилось в россыпь гнёзд — потомки Владимира Мономаха разлетелись по Руси.
Забегая вперёд, замечу, что север оказался к ним несравненно ласковее юга. Те сыновья Мономаха, жизнь которых протекла на юге Руси (то есть почти все), оставили малочисленное и скоро угасшее (а может, ушедшее в тень) потомство или не оставили его вовсе. Но двое — Мстислав Великий и Юрий Долгорукий — с детства оказались связаны с севером и провели там большую часть жизни; первый обосновался в Новгороде, второй в Суздале. У обоих дети очень многочисленные и деятельные, именно их потомки в последующие века правили большей частью Руси.
Вот эти два гнезда — новгородское и суздальское — Навна давно уже опекала столь же усердно, как раньше переяславское. Внушала княжичам: будьте как ваши отцы, но уясните, что Русь — здесь! Сейчас Мстислав уже в Киеве, но один его сын, Всеволод — в Новгороде, а другой, Ростислав — в Смоленске, у обоих семьи, так что и их Навна отнюдь не забывает. Благодаря этим княжеским гнёздам чувствует себя на севере всё-таки не совсем гостьей.
Но как же трудно объяснить князьям, что Русь — здесь, во владениях Русомира, если сам он во всех его ипостасях отрицает те правила, которыми держится княжеский род!

Завершив очередной полёт над своим-чужим домом, Навна решительно сказала Жругру:
— Я хочу домой. На север.
— Мой дом в Киеве, — ответил Жругр не менее категорично.
Спорить Навна не стала, понимая, что уткнулась в предел своей власти над Жругром (ну не может даже приручённый уицраор быть абсолютно послушен), а про себя подумала:
«Где мой дом — там и твой, ведь ты мой конь, не забывайся. Ты упрям, а я упрямее… и сильнее, потому что на саму Землю опираюсь».

— А вот я всегда помню, что мой дом там, где твой, — напомнил ей Жарогор. — Если этот Жругр будет упираться — заменим и его.
— Нет, — ответила Навна. — Мы уведём его домой.
И Яросвет намекает, что Жругра от Киева всё равно не оторвать, лучше уж вырастить прямо на севере замену ему. Навна противится, измышляет способы увлечь-таки туда нынешнего своего коня… вот чувствует, что и на этот раз не сумеет, но всё равно пытается его вразумить и тем спасти.




ФРАНЦИЯ СХОДИТ С НЕБЕС

Собравшись увести Жругра на север, Навна, по своему обыкновению, поглядывает на других собориц — не делали ли они чего-то схожего? И видит, что тут брать пример можно, в какой-то мере, разве что с Беллы. Её небесная Франция буквально в последние десятилетия ощутимо расширяет своё присутствие в земном мире, поскольку обзавелась там мощным орудием — уицраором Бартрадом. Он не пререкается с Беллой из-за того, где его дом, ощущает себя именно уицраором Франции.
Правда, Бартрад специально для того выращен Аполлоном во Франции. Так что опыта перевода в свою страну уже существующего уицраора (или хотя бы существующей уицраорской династии) у Беллы нет. А династия Франкаора (из него одного состоявшая) осталась в прошлом. Если бездумно копировать такой подход к делу, то надо заменить Жругров новой династией. Такой вариант Навна отвергает с порога. Она вдумчиво изучает жизнь Франкаора, всячески стараясь прикрутить к ней счастливое продолжение, в котором уицраор франков избегает гибели, сумев стать таким, каким он нынче нужен Земле, — то есть взяв на себя роль, которую в реальности сейчас выполняет Бартрад. Словом, творит альтернативную историю, в которой Франкаор таков, что действительно годится как проводник для Жругра.

Но настоящий Франкаор неразрывно связан с франками и не мог их пережить. Он превратил их из племенного союза в военно-управленческую элиту, господствующую почти над всем западом христианского мира. При Карле Великом достиг своей цели — и угодил в яму, поджидающую любого успешного уицраора, — зазнался, не мог разглядеть новую задачу, поставленную перед ним Землёй, — и отстал от жизни. Он не замечал, что франки, взлетев на такую высоту, стали ускоренно растворяться в покорённом населении.

Тогда в земном мире Франция ещё пребывала в весьма призрачном состоянии. А вот Германия при Карле стала превращаться в нечто осязаемое. Раньше она (как целое) была вовсе абстракцией — ввиду розни между германскими племенами. Но, будучи объединены под франкской властью, они начали более-менее сознавать свой общий интерес. На месте разобщённых германоязычных племён начинает складываться мало-мальски чувствующий своё единство народ — немцы. А с единством приходит сознание своей силы, навевающее незатейливую мысль: франки — такие же немцы, как и мы, почему же господа половины Европы — только они, а не мы все? И в самом деле — саксы, тюринги, швабы и прочие не так уж отличались от франков, а потому их манил тот же путь. Зарождается уже немецкая элита, поглощающая франкскую (вернее, её восточную часть, связанную с Германией).
И Гагтунгр проявляет здесь всё большую активность. Он долгое время не уделял особого внимания руинам западной половины Римской империи, предполагая, что они будут захвачены той или иной внешней силой, а что-либо своё тут едва ли вырастет. Но теперь заинтересовался Франкаором, хочет перехватить его у Сил Света. Впрочем, поначалу противостояние между Гагтунгром и Аполлоном с Беллой приглушённое, нередко они даже действуют в согласии. Объяснение тому простое: за предыдущие столетия силы хаоса настолько раскромсали этот регион, что наводить порядок приходилось любому, кто желает построить тут что-то масштабное — хоть светлое, хоть тёмное. Создание империи Карла Великого поддерживали как Аполлон с Беллой и Вестой, так и Гагтунгр; обе стороны, как водится в подобных случаях, старались использовать друг друга — с тем, чтобы впоследствии прогнать в шею.
Тут следует прояснить намерения сторон.
По плану Аполлона, при слиянии франков с местным населением в Галлии и Германии сложатся новые народы, а в Италии народ Весты усвоит-таки от франков идею династии. Так в идеале. В реальности у Весты дела шли вразнос, никакой единой власти в Италии не предвиделось, а в Германии Соборной Души пока вовсе нет. Поэтому демиург сконцентрировался на самом перспективном — помогал Белле. Та усердно сращивала Франкию с Галлией, создавая на их стыке уже зримую, земную Францию, способную обзавестись собственной французской властью.
Гагтунгр подлаживается под складывающиеся здесь условия — а они уникальны. Власть почти над всем западом христианского мира в руках людей, связанных между собой сложнейшей системой взаимных обязательств — как правило, наследственных. У каждого своя отчина, и все они переплетаются. Здесь не вертикаль, а целая сеть связей между людьми. Гагтунгр в ней путается, поначалу жаждет её порвать, ему требуются люди, не знающие никаких отчин, а знающие только приказ сверху. Но сеть слишком прочна — и Гагтунгр понял, что должен покамест приспособиться к ней. Он применяет свой обычный приём — абсолютизирует то, что планирует в дальнейшем уничтожить. Возводит наследственные права каждого в абсолют. Уже говорилось, как эти взаимосвязи мешали прямой связи Фрейи с каждым человеком; разумеется, и у других Соборных Душ та же беда. А Гагтунгр намерен сделать эту преграду вовсе непреодолимой. Он вынашивает, упрощённо говоря, идею всеевропейского дворянства, ни с каким народом не связанного. Каждый в такой системе чтит права и обязанности, от предков доставшиеся, и уважает подобные права у других (и требует соблюдения соответствующих обязанностей) — в чём замыкается полностью, а Соборной Души у него вовсе нет — он же просто дворянин, он вне народов. А свысока глядя на народы, не понимает самого смысла их существования. Внеэтническая элита подавляет народы, формируя под собой внеэтническую же массу простого населения — там просто люди такого-то графа, такого-то барона и тому подобное, без всякого сознания своей принадлежности к какому-либо народу. Чему очень способствуют последствия деятельности Гагтунгра ещё в римскую эпоху — у большинства людей этого региона никакого определённого представления об их этнической принадлежности просто нет. А Германии в такой схеме отводится роль главного бастиона всеевропейского дворянства.

Аполлон с Беллой видят такую угрозу — но видят и то, что превращение Германии в нечто дееспособное косвенно помогает и нисхождению в земной мир Франции. Ведь если немцы в самом деле объединятся, поглотив живущую в Германии часть франков, то кто тогда для них галльские франки? Какие-то окраинные немцы, да ещё и не вполне настоящие — очень уж многое переняли у галлоримлян. Естественно, галльские франки не желают становиться вторым сортом, стараются остаться элитой — для чего им в такой ситуации надо ещё глубже интегрироваться с галлоримлянами, превращаться в их дворянство. Что и требуется Белле — её Франция прямо подпитывается такой интеграцией.
Вот и получается, что превращение Германии в нечто реальное могло чрезвычайно подстегнуть реализацию планов как Гагтунгра, так и Аполлона с Беллой. А Франкаора оно загоняло в гроб. Он воспринимал франков как нерушимое подножие его престола; а оно уже крошилось — и он проваливался в прошлое вместе с франками, теряя значимость как для светлых сил, так и для тёмных.
Отрыв уицраора от реальности привёл к тому, что от него откололись два мятежных сына, которые опирались не на превращавшихся в фантом франков, а на общности, набиравшие силу, — жителей Галлии и Германии. Битва при Фонтене в 841 году — переломный момент; тут два отпрыска Франкаора побили его до полусмерти. Скоро народился третий его сын, принявшийся высасывать из отца последние соки. Дети Франкаора поделили его владения, что выразилось в Верденском договоре 843 года. Он и принёс Франкаору смерть. Не потому, что держава франков оказалась поделена на части (само по себе это не представляло угрозы для выстроенной Франкаором системы — та допускала всякого рода временные разделы по династическим причинам), а потому, что из этих частей две — Галлия и Германия — устойчивые, не желающие никогда более подчиняться одной власти — независимо от династической обстановки.
Однако история продвигалась вперёд финтами. Дети Франкаора взяли верх потому, что отставали от жизни существенно меньше, чем отец, — но отставание и у них ощутимо, это ещё не те уицраоры, которых сейчас нужны Аполлону. Галльский франкаорит считал свою связь с Галлией временной, надеясь в будущем подчинить себе всю бывшую франкскую державу. Подобные мечты лелеял и его засевший в Германии брат. Оба зарятся на опустевший трон отца, не замечая, что под ним — пустота. Но им не позволяют насмерть схватиться за тот трон, держат одного в Галлии, другого в Германии. Они, однако, гнут своё — и потому тоже обречены, — их заместят уицраоры, которые действительно сознают свою связь один с Францией, другой — с Германией, а не просто пристёгнуты к этим странам в силу преходящих обстоятельств. Однако агония этой уицраорской династии растянулась из-за того, что никак не получалось её заменить — и Франция, и Германия уясняли каждая своё единство медленно, вырастить собственных уицраоров не получалось.
Наконец в Германии с избранием Саксонской династии народился новый уицраор Тевтор. Вырастил его Аполлон. Он внушил Тевтору, что Галлия — закрытая для него страна Беллы, и лезть туда бессмысленно. Тевтор расправился с германским франкаоритом и стал повелителем Германии.
Влияние Аполлона на Тевтора весьма слабо, так что тот весьма склонен заниматься не обустройством Германии, а внешней агрессией. Ломился он и на восток, постепенно истребляя или онемечивая славян. Более всего ему в этом препятствовала Ванда, которая к тому времени вырастила с помощью Аполлона своего уицраора. Не будь Польши, дранг нах остен развивался бы куда успешнее.
Но более всего Тевтора манит Италия. Там в пору его рождения творился бедлам, выражавшийся, кроме прочего, в страшном разложении папской власти, а с нею, в немалой степени, — и церкви вообще; а тем временем арабы захватили Сицилию и даже местами закреплялись в самой Италии. Обзавестись собственным дееспособным уицраором Весте всё не удавалось, и навести хоть какой-то порядок могла разве что внешняя сила. Уже при Оттоне I Тевтор взялся за Италию. В чём его тогда поддерживали как Аполлон, так и Гагтунгр. Аполлон — потому, что Италию в таком состоянии оставлять нельзя. А Гагтунгр, применяясь к обстановке и смене уицраоров, скорректировал порядок действий по достижению своей цели — сначала взять под контроль Германию, потом Италию и только потом Францию. На деле — увяз в Италии на века.
Вот теперь война Аполлона с Гагтунгром разгорелась по-настоящему. Но происходит как бы раздел сфер влияния — Гагтунгр силится создать нечто своё в Германии и Италии, Аполлон с Беллой — во Франции. Разумеется, каждая из сторон то и дело вторгается на территорию противника и вставляет ему палки в колёса, однако основные усилия направлены всё-таки не на подкопы под вражеское здание, а на возведение своего. Посему в борьбу за первенство между императорами и римскими папами Навна особо не вникала, ей куда интереснее история Франции, опыт Беллы.
Белла долго пыталась перевоспитать галльского франкаорита, чтобы тот осознал себя французским уицраором. Для чего следовало привязать к Франции правящую здесь ветвь Каролингов. Но не получилось. Каролинги упрямо держались за призрак империи франков, не желали осознать Францию и Германию самостоятельными сущностями. И Белла волей-неволей сделала ставку на графов Парижских — они гораздо прочнее привязаны к Франции уже потому, что не имеют каких-либо династических прав ни на что за её пределами. Они завладели престолом — так появилась династия Капетингов, действительно французская. И галльский франкаорит отдал концы — и вся династия Франкаоров с ним. Теперь в Галлии не было вовсе никакого уицраора, поскольку Капетинги и сами с трудом входили в роль королей и населением не очень-то признавались таковыми; королевский титул совсем выродился в условность. Но иначе как через такой провал Белле не достичь цели — и она упорно продиралась дальше.

— Если мне идти таким путём, — огорчилась Навна, — то надо растить на севере Руси вообще новую династию — из местных бояр, вероятно. Нет, так не годится; я перетяну на север нынешних князей, не стану их никем заменять. Столько времени потратила, воспитывая княжеский род… начинать то же с нуля — это же кошмар.
— Кошмар, — согласилась Белла. — Мне ли этого не знать. Конечно, лучше было сохранить власть за Каролингами — они привыкли управлять, а люди привыкли им подчиняться. Но это оказалось невозможным. Однако у тебя всё по-другому, так что может и сумеешь.
В самом деле по-другому. Белла не смогла привязать к Франции чужого ей уицраора и род Каролингов, не ею воспитанный, — и потому поневоле их заменила. У Навны и уицраор и княжеский род — свои, — и она рассчитывает, что сможет повернуть их к коренной Руси.

Лет тридцать назад, когда Франция и Капетинги до того дозрели, Аполлон вырастил уицраора Бартрада — которого и подарил Белле. С тех пор становится всё яснее, на чьей стороне перевес в западноевропейском соревновании между силами света и тьмы — Гагтунгр в Германии и Италии, по большому счёту, топчется на месте, тогда как Аполлон с Беллой во Франции заметно уходят в отрыв.
Навна пристально разглядывает Бартрада — и, само собой, уже видит за ним своего исправленного Жругра. Конечно, полное сходство невозможно — уже оттого, что один этнор, другой — геор. И лишних иллюзий лучше не питать — многие недостатки Франкаора налицо и у Бартрада; что ж, и переселение Жругра на север не сделает его идеальным, такова жизнь. Лишь бы привязался к коренной Руси так же прочно, как Бартрад — к Франции, — вот что судьбоносно.




ДНЕПРОВСКИЙ ВОДОВОРОТ

В 1132 году Мстислав Владимирович скончался. Оставалось ещё четверо сыновей Мономаха. Старший из них, Ярополк, занял киевский стол, а Переяславль по лествичному праву причитался Вячеславу — он теперь второй в роду. Русских богов это вполне устраивало — сыновья Мономаха довольно молоды, так что Киев в их руках надолго, а Мстиславичи и Юрий (ставший третьим по старшинству) с потомством пусть дальше обживаются на севере. Когда очередь на верховную власть дойдёт до них, то они, пожалуй, в Киев уже и не поедут, станут управлять Русью из Смоленска или Суздаля, и вот так, относительно плавно, Жругр переберётся на север, хочет он того или нет.
Оно и сбылось бы, будь Русомир к тому готов. Но поскольку он с Властимиром по-прежнему не в ладах, то даже вроде бы приросшие к северу князья чувствуют там себя не очень надёжно и их тянет на юг словно магнитом. И Мстислав стремился обустроить свой род на юге. Перед смертью он договорился с Ярополком, что тот отдаст Переяславль старшему Мстиславичу — Всеволоду, который таким образом становится и наследником киевского стола, отсекая от него младших сыновей Мономаха.
Правда, Всеволод Мстиславич раньше целовал крест Новгороду, что будет княжить в нём до смерти. Но перспектива киевского княжения перевесила, и он отправился в Переяславль. Вячеслав стерпел такое нарушение своих прав, а вот Юрий Долгорукий — нет. Ведь, отдав сейчас Переяславль, он тем самым навсегда отказывался от верховной власти над Русью — за себя и за своих потомков. Правда, чувствуй он себя на севере достаточно прочно, мог бы и не ввязываться в драку. Вопрос тогда решился бы проще. Если по смерти Ярополка Вячеслав опять самоустранится от борьбы за полагающееся ему по праву и в Киеве сядет Всеволод, то Юрий скажет: старший в роду — я, а где старший князь — там и столица, то есть в Суздале, а кто там в Киеве княжит — не так важно. Но у Юрия логика та же, что и у Мстислава: теряя связь с югом, теряешь всё. Так что манипуляции с переяславским княжением он воспринял как смертельную угрозу своему семейству — и выгнал Всеволода из Переяславля. С этого и начала постепенно раскручиваться грандиозная междоусобная война, растянувшаяся на десятилетия. Она так или иначе затронула всю Русь, но в центре её — борьба за Киев. В ходе её стало окончательно ясно, что реальная сила — только у тех двух ветвей Мономахова рода, которые тесно связаны с севером. Они и бились за Киев друг с другом и с черниговскими князьями, а южные ветви Мономашичей мало что значили.

Именно с началом этой войны сложилось представление о Руси как только Среднем Поднепровье. В «Повести временных лет» ничего подобного ещё нет; там Русь — вся подвластная русским князьям территория. В продолжающих «Повесть» летописях сначала то же самое. Но с тридцатых годов XII века появляются и даже становится обычными упоминания о том, что кто-то, к примеру, пошёл из Суздаля в Русь, или из Руси в Новгород, и прочее в том же роде. А жители так узко понимаемой Руси (скорее — их верхний слой) порой именуются русью в противоположность тем же новгородцам, галичанам и прочим. Сопоставление всех подобных фрагментов показывает, что под Русью в узком смысле стала подразумеваться относительно небольшая территория по среднему течению Днепра — с Киевом, Черниговом и Переяславлем посредине. Причём такое видим во всех дошедших от того времени летописях, где бы те ни были созданы (есть, правда, нюансы, но тут ни к чему в них углубляться, сути они не меняют). Похоже, такое восприятие Руси тогда распространилось повсеместно — хотя параллельно продолжало существовать и прежнее, широкое. Подобное переосмысление имени собственной страны не могло произойти без самых веских причин, но в чём они заключаются?
Почему вдруг только это пространство стало зваться Русью — загадка. Какого-либо политического единства оно тогда собой не представляло. Более того — Чернигов был одним из главных недругов Киева, а вскоре наступил глубокий разлад также между Киевом и Переяславлем. Уже потому эта среднеднепровская Русь не могла отстаивать свои интересы как одно целое, да и нет даже намёка на то, что у Киева, Чернигова и Переяславля тогда имелись некие интересы, общие именно для них, а для других русских городов чуждые. Так что причины такого «сжатия Руси» следует искать не в тогдашней ситуации, а в прошлом. А что раньше объединяло эту — и только эту — территорию? Лишь то, что именно здесь издавна оседали переселенцы с севера — сама русь и её союзники, затем здесь обрусевшие. К примеру, уместно глянуть «Повесть временных лет» за 988 год — где Владимир строил крепости для этих переселенцев, и сравнить с территорией Руси в узком смысле. Русь в узком смысле — пространство, заселённое княжеской русью, — во всяком случае, она составляла здесь хотя бы верхний (городской, дружинный) слой населения.
Объявляя Русью только Среднее Поднепровье, необычайно громко заявила о себе как о самостоятельной, от князей не зависящей силе южная, днепровская, княжеская, дружинная (по-разному её можно назвать) русь, — народ Дружемира и Жругретты. И не от хорошей жизни заявила — княжеский род явно от неё уходил, уже и столичный статус Киева под вопросом, что для южной руси — крушение. Она же элитарна по самой своей сути, она всегда представляла собой окружение князей (прежде всего — главных, старших), которые живут здесь, а управляют всей громадной Русью и доходы получают отовсюду. Если ядро княжеского рода (а с ним и столица Руси) уйдёт отсюда и будет тут обычная периферия, то что делать южной руси? Часть уйдёт к новой столице, часть, оставшись на месте, растворится в местном населении, но в любом случае у княжеской руси как целого нет будущего, если Киев перестанет быть столицей.
А наименее связанная с югом часть княжеской руси — переяславская — в ходе этой смуты на глазах переориентируется с Киева на Суздаль. Почти постоянно в Переяславле княжат сыновья, а потом и внуки Юрия Долгорукого. А переселения оттуда в Низовскую землю приняли такой размах, что там возник город Переяславль (Залесский), причём даже реку, на которой его построили, переименовали в Трубеж для пущего сходства с южным Переяславлем. А зачем переселялись? Угроза со стороны степи — не объяснение: она как раз стала меньше, чем в прошлом. В XI веке половцы порой громили даже объединённые войска главных русских князей, о чём в следующем столетии могли разве что мечтать, но почему-то тогда переяславцы не хотели бежать на север, а теперь побежали? Да не было никакого бегства. Переяславль изначально возник как придаток русской столицы, то есть, на тот момент, — Киева. Переяславцы держались за Киев именно как за столицу, и даже, вместе со своими князьями, достигли в нём господствующего положения. Поняв, что в столицу начинает превращаться Суздаль (затем — северный Владимир, что сути не меняет), переяславцы потянулись в Низовскую землю.

Между тем появлялись претенденты на престол Жругров.
Надо отметить, что отношения в семействе второго Жругра своеобразны. Да уже само существование какого-то подобия семейства — явление для уицраоров довольно редкое. Обычно в роду Жругров (как и в прочих уицраорских династиях) каждый стремится побыстрее прикончить остальных и остаться один. Но второй Жругр унаследовал от отца огромные владения, удерживать которые, при своём довольно мирном характере, ему было сложно. Поэтому один за другим нарождаются жругриты, которые, отхватив себе часть территории, живут там в относительном мире с отцом и друг с другом. Иногда убивают друг друга, но какого-то стремления каждого истребить всех прочих не наблюдается. Старший из таких жругритов — полоцкий, потом понемногу появляются другие. Однако тут жругриты лишь по происхождению, не по натуре — какой это жругрит, если не пытается занять престол Жругров? Скорее псевдожругрит. Жругр таких не боялся.
Но в ходе этой смуты от него стали отделяться уже настоящие, опасные жругриты. Похожие на отца и друг на друга, поскольку не предлагали какого-то радикального переустройства страны, вопреки обыкновению кандидатов в уицраоры. Причина их появления в ином. Вспомним — Жругр не мог сойтись с Навной в том, где их дом. Так вот, каждый из жругритов отвечал на этот вопрос по-своему. Посему именовать их лучше в зависимости от того, кто из них где видел свой дом, а значит — центр Руси. Но и у самой Навны нет чёткого ответа на вопрос, куда именно на север переселяться, а с нею сомневается и Жарогор, и равняющихся на него жругритов родилось сразу двое — низовский и смоленский.

Низовский жругрит появился на свет за два года до смерти Юрия Долгорукого. Тогда его сын Андрей Боголюбский без разрешения отца отправился из Вышгорода во Владимир, увезя с собой икону Богородицы (с тех пор известную как Владимирская). Этот жругрит намеревался превратить в центр Руси Низовскую землю, а столицей её считал северный Владимир. Он хотел объединить под своей властью северную половину Руси, а по возможности и южную.
Смоленский жругрит заметно умереннее. Он прямо не отказывал Киеву в праве быть столицей, но добивался, чтобы в нём правили князья из смоленской ветви княжеского рода — Ростислав Мстиславич, а затем его потомки — Ростиславичи. Смоленск должен в этом смысле пока занять место Переяславля, а превращение его в настоящую столицу Руси откладывалось на более отдалённое будущее.
Оба эти жругрита хотели помочь Навне вернуться домой. Низовский — кратчайшим путём, смоленский — обходным, не столь ухабистым. Но у низовского, именно из-за такой его решительности, нет взаимопонимания с привязанным к Киеву Дружемиром, без поддержки которого жругрит сильно рискует сломать себе шею на этом кратчайшем крутом пути. Так что дружина Жарогора перетекает частью в Смоленск, частью в Низовскую землю.
А вот волынский жругрит отделился от Жругра просто из-за его ослабления, вопреки воле русских богов. Он воплотил в себе и начал активно раскручивать всё ту же придавленную было идею полного отрыва Руси от её северных корней, замыкания её на юге, а вернее — на юго-западе, и сближения с католическим миром. В звании столицы Киеву волынский жругрит пока прямо не отказывал, тем более что имел в Киеве много сторонников, но вообще Киев изначально сильно связан с севером и потому для этого жругрита подозрителен. Он увереннее чувствовал себя дальше к западу.
Ещё был черниговский жругрит — самый скромный из всех. Он лишь короткое время пытался достичь верховенства, а вообще был отчасти похож на псевдожругрита.





ВОЗВРАЩЕНИЕ В ОПОЛЬЕ

В 1167 году Мстислав Изяславич Волынский занял киевский стол. Новгородцы попросили его сына Романа себе в князья.
— Соглашайся, конечно, — сказал Мстиславу Жругр. — Новгород должен быть привязан к Киеву.
— Зачем нам Новгород? — отговаривает Мстислава волынский жругрит. — Только перессоришься из-за него со всеми, а дело того стоит? На юге надо закрепляться, а не на край света лезть.
Мстислав всё же отправил сына в Новгород. И действительно перессорился с другими князьями настолько, что против него составилась мощная коалиция — Андрей Боголюбский с братьями, Ростиславичи, младшая (новгород-северская) ветвь Ольговичей (старшая осталась в стороне) и ещё некоторые князья. Причём они условились, что Андрей останется на севере, а в Киеве посадит своего младшего брата Глеба. По тогдашним понятиям это означало, что Киев более не столица, а «пригород» (подчинённый город) северного Владимира. Так понимал дело низовский жругрит. Смоленский не стал спорить, полагая, что сейчас главное — убрать отца, а там видно будет, долго удерживать Киев низовский жругрит едва ли сможет.
Итак, Андрей остался дома, а объединённое войско многих князей двинулось к Киеву. Жругр растерян. Он уступил бы, претендуй на Киев сам Андрей. Но допустить, чтобы Киев перестал быть столицей, — немыслимо. Поэтому Жругр требовал от Мстислава дать открытый бой, невзирая на очевидное неравенство сил. Что делать после почти неизбежного разгрома — Жругр не думал, он уже отключился от реальности. Вот тогда волынский жругрит открыто выступил против него, потребовав обороняться с городских стен. Это для Жругра тоже выглядело дикостью. Киевский князь — по определению сильнейший на Руси. Если он неспособен в чистом поле отстаивать своё право на великое княжение, то должен уйти. Не пристало называться киевским князем, прячась за городскими стенами, — никто так доселе не поступал. Укрепления Киева вообще не предназначались для использования их в междоусобицах. А у волынского жругрита логика другая. Он стремился подчинить себе всю юго-западную Русь и рассматривал Киев как просто один из главных городов своих владений, причём окраинный. Так что отношение к Киеву у него прагматическое. Если в данном случае уместно использовать столицу как оборонительный рубеж — значит, так тому и быть. Но, судя по соотношению сил, вероятно поражение — и что дальше? Ведь, по тогдашним представлениям, взятый копьём (захваченный с бою) город принято было брать на щит (грабить).
А разграбление какого-либо крупного русского города — явление по тем временам исключительное. Большинство самых значительных городов Руси такой участи никогда (до монгольского нашествия, во всяком случае) не подвергались. Усобицы редко били прямо по основным городам, а крупнейшее достижение внешних врагов за всю удельную домонгольскую эпоху — взятие волжскими болгарами Мурома в 1088 году. Самые беспокойные соседи Руси — половцы — вовсе никогда не могли взять какой-либо большой русский город. Вероятно, и для киян мысль о том, что их город окажется у кого-то на щите, ещё недавно казалась глупой — неужто они нарвутся на то, чего и более мелкие города успешно избегают?
Но волынской жругрит именно под это и подводил Киев. Жругр в ярости набросился на него. Схватка происходила лишь в душах людей: сторонники Жругра, видя, что он совсем запутался и не может указать никакого разумного выхода из положения, начали переходить к его сопернику (некоторые, впрочем, к другим жругритам) — сначала немногие, потом и остальные. Поскольку биться за Жругра оказалось почти некому, волынский жругрит убил его без серьёзного кровопролития. Мстислав, следуя указаниям этого жругрита, попытался обороняться в Киеве, но неудачно. В итоге Киев взяли копьём и на щит, чего вовек не случалось.
Для Навны это была катастрофа, затмившая даже гибель Жругра. Навна хотела просто уйти из Киева, а вовсе не разорять его. И не желала короновать никого из жругритов уже не только потому, что затруднялась сделать выбор, но и потому, что не могла простить им это злодейство.
— Они сами виноваты, нечего было подставлять Киев, используя его словно какую-нибудь пограничную крепость, — оправдывались жругриты. — И вспомни, сколько низовцев кияне перерезали 12 лет назад — не на войне, а просто так. А Игоря Ольговича убили всем городом самым зверским образом — разве можно с князем так поступать, где ещё на Руси такое возможно? Да кияне кругом виноваты, а потому так им и надо! И нам даже и не удержать было войско от грабежа. Раз копьём — значит и на щит. Так от века ведётся, не мы это выдумали.
— Можно было сделать исключение из правила, — не уступала Навна. — Это же Киев… а впрочем, что вам, зверюгам бездушным, объяснять.
Причём оба жругрита друг на друга вину перекладывают, то есть даже этот свой совместный разбой каждый пытается себе на пользу обернуть. Ещё бы, корона Жругров одна, а их двое, и мысль эта каждого из них свербит как злющая заноза, о которой ни на миг не забыть.
Затем они взялись за Новгород. Правда, он отбил нападение, но, нуждаясь в хлебе, привозимом из Низовской земли, согласился принять угодного им князя. А потом эти жругриты, естественно, набросились друг на друга — что проявилось в конфликте уже между Андреем и Ростиславичами. Получив под Вышгородом хорошую трёпку, низовский жругрит уполз на родину. А там поднял мятеж низовский псевдожругрит, желающий вовсе отделить Низовскую землю от Руси, превратить её в подобие Полоцкой земли. Он убил Андрея Боголюбского, а затем попытался привести к власти его племянников, князей-изгоев, — им за пределами Низовской земли ничего не светит, так что они заинтересованы в её изоляции. Но схватка завершилась победой настоящего низовского жругрита и вокняжением последнего остававшегося в живых сына Юрия Долгорукого — Всеволода (которого потом прозовут Большое Гнездо). Ему закрываться от остальной Руси ни к чему, ведь Киев для него — отчина.
Впрочем, тут уже окончательно стало ясно, что самая ценная отчина — вовсе не Киев, а само по себе право на верховную власть. Одно от другого оторвалось полностью. Всеволод признавался старейшим в роду Мономаха (в который входили и Юрьевичи, и Ростиславичи, и Изяславичи), и никого не заботило, что он в Киеве даже не показывается, не говоря уж о том, чтобы пытаться занять киевский стол. Всеволод стремился влиять на киевские дела, не более того. Переяславль тоже почти постоянно находился в его власти. И в Новгороде обычно правил его сын или вассал, и Рязань, и Муром от него зависели.

— Со смоленским жругритом обходным путём тащиться слишком долго, — сказала Навна после долгих размышлений. — Лучше на низовском как-нибудь напрямую проломлюсь. Я смогу его воспитать.
— Низовский княжеский род слабоват, — напомнил Яросвет. — Коронованный Жругр может его вовсе раздавить.
— А раздавит — так Ростиславичи Юрьевичей заменят, перенесут центр своих владений в Низовскую землю, вот с ними я и обуздаю этого Жругра.
И русские боги короновали низовского жругрита — третьего Жругра.

Перед смертью Всеволод Большое Гнездо хотел поделить свои владения между сыновьями строго по лествице: старшему, Константину — Владимир, второму, Юрию — Ростов, и так далее.
— Мало он тебе даёт, — сказал Константину Жругр. — Низовская земля должна быть в одних руках. А нельзя взять всё, так хотя бы требуй вдобавок к Владимиру ещё и Ростов.
— Правильно, — поддержал низовский Русомир.
Константин их послушался. Не сумев его вразумить, Всеволод завещал Владимир Юрию. После смерти Всеволода Жругр сказал Константину:
— Ты старший, а княжение у тебя — будто у младшего; неужто стерпишь?
Константин потребовал у Юрия Владимир, от Ростова при этом не отказываясь. Началась усобица. Жругр подзуживал и Константина, и Юрия, в расчёте на то, что сцепятся насмерть и кто-то из них в итоге завладеет всей Низовской землёй. Навна, естественно, старалась Всеволодичей примирить. Они слушали и её, и Жругра, так что усобица не утихала, но и не слишком разгоралась. Разрешилась она она вмешательством Ростиславичей и Новгорода, которые вместе с Константином разгромили его братьев на реке Липице. С точки зрения Жругра, это означало, что смоленский жругрит вместо него решил, кто из Всеволодичей главный. Униженный и растерянный Жругр угрюмо созерцает осколки своего хитроумного замысла, уже и Жругром себя не очень ощущает. Навна пригрозила ему:
— Наше терпение на исходе. Если помешаешь Всеволодичам хотя бы теперь мирно договориться, мы тебя низложим и коронуем смоленского жругрита.
Жругр уже прямо не прекословит, только кивает на низовского Русомира:
— Я рад тебя послушаться, но он мешает.
Навна сказала тому Русомиру:
— Ты всё ещё веришь, что сила в единовластии, а от лествицы — один беспорядок? А погляди — сейчас Ростиславичи вас побили, и немудрено — они всех сильнее на Руси, а ведь никто так не близок к Властимиру, как они. От Властимира сила у князей, не от единовластия.
Действительно, Ростиславичи уже несколько десятилетий ближе к княжескому идеалу, чем любая другая ветвь рода русских князей. По сравнению с другими жили они дружно и притом могуществом тоже превзошли всех.
— Ты или помоги Всеволодичам стать такими же дружными, как Ростиславичи, — завершила Навна, — или я назначу главным смоленского Русомира, а то замучилась уже с тобой.
Конечно, это очень плохо, когда рядом со Жругром не уступающий ему силой жругрит, а Русомир расщеплён на ипостаси, из которых ни одна не является точно главной. Но нет худа без добра — в таких условиях можно хотя бы надавить на Жругра и низовского Русомира, напоминая о том, что выбор в их пользу может быть пересмотрен. Причём теперь, после разгрома на Липице, это подействовало. Низовский Русомир признал правоту Навны, а тогда и Жругр, поскольку кивать более не на кого, окончательно ей покорился. Наконец-то Навна его оседлала.
Атмосфера в Низовской земле начала меняться на глазах, сыновья Всеволода примирились. Не нарушился мир и после того, как Константин умер и во Владимире вокняжился Юрий; он жил в согласии с младшими братьями и сыновьями Константина. Словом, лествица упрочилась и в Низовской земле.
Теперь Навна мечтала побыстрее избавиться от сборища Русомиров и Дружемиров, заполонивших её теремок и всё запутавших, затоптавших саму идею единства народа, единого народного идеала. Таковой теперь надо вырастить из низовской ипостаси Русомира.

Навна каталась на Жругре по столь памятному ей Суздальскому Ополью.
— А дальше надо объединять Русь, — мечтала она. — Имею в виду — Низовскую землю, Новгород, Псков, Смоленск, Рязань, Муром, вот так примерно… Яросвет, ты что так на меня глядишь? Я в чём-то неправа?
— Ты вообще-то совершенно права. Вообще-то. Но на самом деле, похоже, объединять Русь придётся для другого и по-другому, — ответил Яросвет, с тревогой посматривая на восток, затянувшийся то ли грозовыми тучами, то ли дымом пожаров. Великая степь становилась другой — куда более страшной.


--------------------
Не пью, не курю, не смотрю телевизор, не пользуюсь Windows
Вернуться в начало страницы
 
+Ответить с цитированием данного сообщения
efan81
сообщение 25.4.2020, 14:49
Сообщение #2


Профессионал
*******

Группа: Глоб. Модератор
Сообщений: 1592
Регистрация: 18.12.2008
Вставить ник
Цитата
Пользователь №: 683
Страна: Россия
Город: Не указан
Пол: Муж.



Репутация: 10


Доброго дня cool.gif

такая вот мысль по поводу этой главы. Считаю что ей надо придать "драматизма выбора". Нужно добавить раздумья Яросвета и страдания и мучения выбора у Навны...
А а то, ИВК, у вас Навна с Яросветом уже всё решили уже всё рассчитали и осталось только всех заставить а кто упирается - прибить...
Между тем, в XII веке - в зоне выбора Навны и Яросвета - на громадной территории ,существует три Руси, и соответственно три возможных центра для единого государства, а именно: Великий Новгород, Киев, и Владимиро-Суздальское княжество. Каждая «Русь» имеет административную целостность. Каждый - сложен и сформирован! Единый Жругр прямо под Навной распался на три зверюги... и кого оседлать, а кого отправить к мечте Фрейи, а кого в зону влияния Ванды далеко не осчевидно сразу. Кто будет главным — ситуация зачастую случайного выбора .
Историк, много веков спустя, знает, кто победил. Он, конечно, начинает искать причины. А перед нами ситуация выбора , и никаких причин попросту нет: любой из этих городов мог стать центром единого государства, а возможности будущего отбора лишь создавались, ведь отбор возможен, когда один центр имеет преимущества, важные для принятия осознанного решения. То есть первый момент был совершенно произволен, и лишь позже в процессе развития ситуация перешла к отбору , когда можно было уже точно сказать: Новгород не может, а Владимир может.
Киевский Дружемир и Русимир южных земель потихоньку берёт за образец Запад, что отдаст эти земли во власть Великокняжеско-Литовского уицраора и в цепкие лапки Ванды; Новгород сконцентрировался на торговле, не обращая вообще никакого внимания на прочие вопросы, вече и боярская демократия склоняли его в сторону Ганзы и идей Фрейи.... он быть общим центром уже тоже не мог. И когда следующие поколения решали, к кому присоединиться, Владимиро-Суздальское княжество уже имело преимущество. А главным преимуществом оказался способ правления, монархия без опоры на бояр и дружину. Навна выбрала этого Жругра...
Вернуться в начало страницы
 
+Ответить с цитированием данного сообщения
ИВК
сообщение 25.4.2020, 16:10
Сообщение #3


Профессионал
*******

Группа: Глоб. Модератор
Сообщений: 8607
Регистрация: 22.6.2009
Вставить ник
Цитата
Из: Онега
Пользователь №: 1352
Страна: Россия
Город: Не указан
Пол: Муж.



Репутация: 29


Цитата(efan81 @ 25.4.2020, 13:49) *
Нужно добавить раздумья Яросвета и страдания и мучения выбора у Навны...
А а то, ИВК, у вас Навна с Яросветом уже всё решили уже всё рассчитали и осталось только всех заставить а кто упирается - прибить...
Между тем, в XII веке - в зоне выбора Навны и Яросвета - на громадной территории ,существует три Руси, и соответственно три возможных центра для единого государства, а именно: Великий Новгород, Киев, и Владимиро-Суздальское княжество. Каждая «Русь» имеет административную целостность. Каждый - сложен и сформирован! Единый Жругр прямо под Навной распался на три зверюги... и кого оседлать, а кого отправить к мечте Фрейи, а кого в зону влияния Ванды далеко не осчевидно сразу. Кто будет главным — ситуация зачастую случайного выбора .

Киев для Яросвета с Навной — временная столица, это им всегда было ясно, так что стремление Навны домой, на север, — нечто само собой разумеющееся. А вот выбор между Новгородом и Низовской землёй — да, это серьёзный вопрос. В части «Путь домой» не хватает главы про Новгород; она до сих пор не написана, потому что связана с исландской темой, которую я сейчас дорабатываю. Связь состоит в том, что Исландия выполняет для Новгорода роль эталона — новгородцы свели роль власти к минимуму, исландцы её вовсе искоренили. Вот доделаю всё это, добавлю и главу про Новгород. А сделать ставку именно на Новгород, превратить его в новую столицу Руси — да, к такому Яросвет с Навной могли бы склониться — но при гораздо более спокойном развитии событий, когда Жругр стал бы гораздо послушнее. И ведь есть ещё вариант — Смоленск, игравший перед монгольским нашествием огромную роль; смоленский княжеский род был на Руси самым влиятельным. Так что, по-моему, варианта действительно было три, но это — Новгород, Смоленск и столица Низовской земли (а кандидатов на эту роль хватало).

Цитата(efan81 @ 25.4.2020, 13:49) *
Историк, много веков спустя, знает, кто победил.

А демиург просчитывает заранее многое из того, чего люди не видят smile.gif Это в моей книге мало отражено, поскольку тут повесть не о Яросвете, а о Навне, а она обычно получает результаты демиургических размышлений уже в готовом виде. Яросвет и следующая его курсом Навна совсем не обязательно должны метаться туда-сюда вместе с народом; они могут видеть конечный пункт загодя и двигаться прямиком к нему, в меру сил увлекая за собой и народ smile.gif

Цитата(efan81 @ 25.4.2020, 13:49) *
Киевский Дружемир и Русимир южных земель потихоньку берёт за образец Запад, что отдаст эти земли во власть Великокняжеско-Литовского уицраора и в цепкие лапки Ванды.

Подозреваю, что единственной ипостасью Русомира на юге был Дружемир, а у местного населения там были свои идеалы, не от Русомира происходящие. А у Ванды нет лапок, Ванда хорошая, она не зарится на чужое smile.gif


--------------------
Не пью, не курю, не смотрю телевизор, не пользуюсь Windows
Вернуться в начало страницы
 
+Ответить с цитированием данного сообщения
ИВК
сообщение 6.5.2020, 12:11
Сообщение #4


Профессионал
*******

Группа: Глоб. Модератор
Сообщений: 8607
Регистрация: 22.6.2009
Вставить ник
Цитата
Из: Онега
Пользователь №: 1352
Страна: Россия
Город: Не указан
Пол: Муж.



Репутация: 29


Добавил главу "Франция сходит с небес". Поскольку там фигурирует та самая династия уицраоров, которая потом стала австрийской, то подобрал-таки имя её уицраорам - Тевтор (Германское королевство изначально, с 10 века, именовалось также Тевтонским, с ним и появился первый Тевтор). Кстати, династия эта просуществовала практически ровно тысячелетие - тоже "тысячелетний рейх" wink.gif


--------------------
Не пью, не курю, не смотрю телевизор, не пользуюсь Windows
Вернуться в начало страницы
 
+Ответить с цитированием данного сообщения
ИВК
сообщение 29.9.2021, 14:55
Сообщение #5


Профессионал
*******

Группа: Глоб. Модератор
Сообщений: 8607
Регистрация: 22.6.2009
Вставить ник
Цитата
Из: Онега
Пользователь №: 1352
Страна: Россия
Город: Не указан
Пол: Муж.



Репутация: 29


Наконец взялся за доработку девятой часть книги - а то в ней непростительно слабо отражена новгородская тематика, чрезмерный акцент на южные дела. Республика Святой Софии - по сути своей явление в тогдашней Руси совсем не локальное, а крайне важное для всей страны, а под видом Софии в Новгороде почиталась (вопрос лишь - насколько осознанно) сама Навна. Уж не знаю, когда переработаю эту часть, но во всяком случае взялся smile.gif


--------------------
Не пью, не курю, не смотрю телевизор, не пользуюсь Windows
Вернуться в начало страницы
 
+Ответить с цитированием данного сообщения

Ответить в эту темуОткрыть новую тему
( Гостей: 1 )
Пользователей: 0

 



RSS Текстовая версия Сейчас: 28.10.2021, 11:36