IPB

Здравствуйте, гость ( Вход | Регистрация )

 
Ответить в эту темуОткрыть новую тему
> Часть 5. РУССКАЯ ДИАДА
Поделиться
ИВК
сообщение 1.6.2019, 18:04
Сообщение #1


Профессионал
*******

Группа: Глоб. Модератор
Сообщений: 8458
Регистрация: 22.6.2009
Вставить ник
Цитата
Из: Онега
Пользователь №: 1352
Страна: Россия
Город: Не указан
Пол: Муж.



Репутация: 28


ЖИВАЯ ВОДА

Готовясь к воскрешению брата, Навна рисует будущую Русь, создаёт одну картину за другой, чтобы было понятнее брату… и ей самой. Больше всего беспокойства вызывает, разумеется, вопрос об отношениях между князем и богатырями. Эту тему Навна обрисовала во всех (как ей казалось) ракурсах, всевозможными способами доказывая, что князь всё знает и никогда не обманет, а потому принимать его слова на веру — не значит лишиться свободы. Князь-советчик тут сильно смахивал на воплотившийся в человеческом облике Дельфийский оракул — только выражался не в пример яснее. И потому у Навны Жругр — тот самый белоснежный Жарогор, и ни намёка на хоть какое-то его сходство с Кощеем. Теперь сомнений на этот счёт у неё нет, по простой причине: Радим воскреснет, лишь признав Жругра, а признать он может только такого Жругра, который неотличим от Жарогора, а значит — Жругр и есть Жарогор, и нечего сомневаться.
Нарисовала, любуется, мечтает. Наконец её настигает и больно бьёт по затылку тяжёлая мысль, от которой до сих пор удавалось убегать: многое следует сверить с Яросветом, а как уточнять с ним картину, которую он наверняка вовсе не примет всерьёз?
Долго исследовала своё творение под таким мрачным углом зрения, что-то добавляла и подправляла. Потом бросила это занятие. Беда ведь не во второстепенных деталях, а в князе-советчике. Без него вся её картина рушится, но Яросвет в него не верит абсолютно, — и никак данное противоречие не устранишь и не обойдёшь. Окончательно осознав эту горькую истину, тем не менее решительно схватила всю кипу рисунков и отправилась к Яросвету.

Тот, выслушав её горячие, щедро проиллюстрированные объяснения, в князя-советчика нимало не поверил, зато понял, что она всё равно пойдёт именно этим путём, поскольку ничего, кроме него, сейчас перед собой не видит. И обстоятельно ответил на все её вопросы насчёт деталей, ни слова не сказав о том, согласен ли с идеей в целом. Он чувствовал, что сквозь нарисованную Навной феерическую картину просвечивает некая важная истина, которой надо дать дозреть.
— Замечательно, — воодушевилась Навна. — Значит, живая вода для брата у меня уже есть. Но ты уверен, что мы с тобой во всём правильно разобрались?
И глядит умоляюще и требовательно. Вот в чём загвоздка — что и как делать, Навна уже решила, но ей, как всегда, надо за кого-то держаться, для чего необходимо зачислить Яросвета в свои единомышленники. Ну как быть? Ответить что-то вроде «свои выдумки рассказывай от своего имени»? Но для неё «я так думаю» — одно, а «мы с Яросветом так думаем» — совсем-совсем другое, не в пример более весомое. Ну как она будет оживлять брата, опираясь лишь на шаткое «я так думаю», всё время сомневаясь? Яросвет никак не выказал своих колебаний, а решительно подтвердил:
— Да, мы с тобой всё правильно поняли и ты сумеешь оживить брата. Я в тебя верю.
Окрылённая Навна улетела к брату с живой водой, а Яросвет остался в раздумьях насчёт крайней сомнительности своего поведения с демиургической точки зрения. Вот что такое он только что подтвердил, под каким планом, можно сказать, свою подпись поставил? Всё-таки нельзя столь вольно обходиться с истиной… но куда деваться, коли жизнь заставляет? Давно он не ощущал столь отчётливо, что хотя демиурги умнее всех в мире, но даже их разум отнюдь не охватывает всей невообразимой сложности жизни, а потому порой разумнее уступать какой-либо иной логике. Так и сейчас. Навна, конечно, неправа, она какую-то сказку выдумывает… но, может, тут сказка и нужна?





ВОСКРЕШЕНИЕ

Навна влетела в теремок, где лежали безжизненные брат и сёстры. И сказала:
— Радим, а ты прав, ты станешь как Святогор, который всё делает своим умом и по своей воле. И ты нас спасёшь. А потом победишь обров.
Брат не шелохнулся. Навна продолжает:
— Просто пока ты кое-чего не знаешь. Но я расскажу.
Радим неподвижен. Навну это не смущает:
— Я расскажу тебе о Руси…
И принялась рассказывать, демонстрируя то одну картину, то другую. И ни слова о своих расхождениях с Яросветом. Согласился же он с нею в итоге — и всё, прежних споров как бы и не было, смело можно всегда говорить «мы с Яросветом».
Навна не обманывала брата. Она верила во всё, что говорила. И постоянно напоминала ему, что без него ей сестёр на небо ни за что не поднять, такая вот она беспомощная, а он такой вообще-то могучий, но лежит тут, лентяй, без дела.
«Земля добрая, — повторяла она время от времени про себя, как молитву. — Надо её только понять правильно, и она в чём угодно поможет. А Яросвет умный, он Землю всегда поймёт и мне расскажет всё, что нужно. А я упрямая, я хоть сто лет буду тут стоять и не умолкать, пока вас не оживлю. Словом, мы всех сильнее и всё можем».

А Радим окружён тьмой, из которой лезут всякие чудища, и единственный просвет в ней — сияющий, но расплывчатый лик Навны. У Радима нет воли к жизни — поскольку не знает, как жить, ради чего. В земной жизни он равнялся на Святогора — а тот привёл свободных словен к гибели; и теперь Радим никому не верит; у него и мыслей нет, он вовсе растаял бы в небытии, но есть одна ниточка, связывающая его с жизнью. Это надежда на то, что кроме указываемого Святогором пути есть ещё другой — и он правильный. Такую мысль ещё в земной жизни сумела-таки забросить в его душу Навна. И теперь неустанно твердит ему то же самое, только уже гораздо убедительнее; призывает сделать первый шаг по тому пути — и воскреснуть. Она уверяет, что Радим сейчас — камень, тянущий её саму в бездну, умоляет превратиться из камня в богатыря, спасти её саму и сестёр, которые тут же лежат холодны и недвижимы, словно ещё два камня.

Долго ли, коротко ли, но Радим начинает оживать. Тьма постепенно рассеивается, и он обнаруживает, что находится в земном мире, вернувшись в своё прежнее тело. Впрочем, прошлую жизнь он сейчас не помнит, воспринимает окружающее как самую подлинную и единственную явь, как настоящую свою земную жизнь. А на самом деле находится в нарисованном Навной мире, который в основном совпадает с былым миром свободных словен, но в чём-то очень важном подправлен.
Иначе говоря, Радим сейчас на Руси, какой мнит её Навна. Естественно, высшая ценность здесь — теремки, то есть каждый считает самым важным сохранить детей; не только своих собственных, но и всех; а значит — каждый заботится обо всей Руси. И понимает, что Русь победит обров, лишь объединив вокруг себя славянские племена, для чего с теми надо обращаться справедливо. Но для этого одного желания мало, надо же уметь вникнуть в любой конфликт с тем или иным племенем, чтобы рассудить по правде. Вроде бы обычному, не привыкшему мыслить о столь сложных материях человеку такое не по плечу. Однако тут есть мудрый князь, умеющий разъяснить всем сколь угодно запутанный вопрос. Князь-советчик, можно даже сказать — князь-оракул. Его решения всем понятны, слепого подчинения тут не требуется, а потому вся словенская дружина (вернее сказать — русская) едина с князем.
И племена с радостью объединяются вокруг такой замечательной дружины, собирается огромное войско — и Радим уже видит в подробностях, как вместе со всеми истребляет обров подчистую — и Поле наше. Да, для этого стоит жить.

Такой ясной обстановка выглядела поначалу — пока Радим находился словно во сне, просто принимал на веру всё, что ему внушила сестра. Но оживая, он всё сильнее стремится поглубже вникнуть в дело, дабы хорошенько уразуметь, что и как он должен делать. Вникает — и озадачивается. Казалось, что всё знает и умеет, а теперь как попробует делать, так зачастую оказывается, что не умеет. Ощущение как после полёта во сне — просыпаешься и обнаруживаешь, что летать не можешь. Таково было и пробуждение (очень медленное, тягучее) Радима в созданном воображением Навны мире. Начиная мыслить логически, он обнаруживал, что мир этот отнюдь не столь светел и гармоничен, как казалось вначале, а исполнен странностей.
И хуже всего для Радима то, что его способность разрешать споры дружины с племенами оказалась иллюзорной. В том Навной навеянном сне, Радим справлялся с подобными задачами играючи, а сейчас смотрит на один такой (существовавший в реальности — и воспроизведённый здесь) конфликт, на другой, третий… и не представляет, как распутывать такие узлы, — просто знаний не хватает. Он растерянно глядит на окружающих… а ведь и они, за малым исключением, тоже в таких вещах не смыслят.

Обескураженный Радим начинает задавать Навне всё более сложные вопросы, на которые та отвечает со всё большим трудом, затыкая прорехи в логике убеждённостью. Но чем живее он становится, тем логичнее мыслит — и его вопросы понемногу превращаются в возражения. Он видит, что в некоторых деталях Навна попросту путается, иной раз не может объяснить даже самое насущное. И чем глубже Радим вникает в дело, тем яснее ему, что созданная сестрой картина Руси сказочна в любом смысле — сколь же прекрасна, столь и невозможна, такие отношения между людьми немыслимы — разве что между ангелами. Ну не может даже самый мудрейший человек так всем всё разъяснить; князю нельзя быть просто советчиком, он должен ещё приказывать и наказывать; без этого не бывать порядку — и победе над обрами.

Навна с ужасом следит за тем, как тает в голове Радима образ князя-советчика. Она думает, что следом за ним рассыплется и вся фантазия, в которую она поместила брата, — и тот опять провалится в чёрное небытие. Начинающая, не сознающая ещё своей силы Соборная Душа не понимает, что уже вытянула Радима на небо и никуда он больше не провалится. Она не видит, что через построенный ею сказочный мост Радим уже перешёл в мир живых. А как перешёл?

Дело в том, что вместе со сном тает только образ князя-советчика; а явившаяся в том же сне Русь никуда при пробуждении не исчезает, так и остаётся для Радима реальностью.
Конечно, ему поначалу непросто было усвоить, что такое Русь. Это Навне отец когда-то легко объяснил, опираясь на то, что Русь — прежде всего её же теремок. А у Радима какой теремок? Однако Навна, ещё когда рисовала мир, в который намеревалась поселить брата, позаботилась об этом. Родителей в том мире нет, как и самой Навны (да, Радим общается с нею, но не видя её там; предполагается, что она вне того мира, где-то на небесах). Зато младшие сёстры — там; они, страшась неминуемого нашествия обров, держатся за Радима как за единственную надежду. Он тут главный и сам должен всё решать. Если так можно выразиться, сёстры сначала и были для него Русью. Беспокоясь о них, а потом уже и о другой родне, он постепенно учился тому, чему в земной жизни, равняясь на Святогора, научиться не мог, — ответственности за свой народ, за свою страну. Ну какой там в его земной жизни был народ? Просто словенская дружина с семьями. И какая страна? Просто местность, где на время обосновалась дружина. А тут — Русь.
И ведь Радим не только сам ощущал ответственность за Русь, но и сознавал, что те же чувства испытывают и другие. В том числе и князь. Поэтому к предполагаемому единовластию относится Радим весьма спокойно: мы же все — русь, князь — один из нас, он тоже хочет счастья всей Руси, он нас не предаст, так что пусть правит как знает, раз уж вече не справляется.

Но Радим выходит к такой истине со своей стороны, своими путями, Навне неведомыми, так что она разглядеть его успехов не может. А потому настаивает на на прежнем — князь-советчик всё-таки возможен; боится, что возражения Радима против этого приведут его к повторной смерти. На деле получалось наоборот — чем сильнее он возражал сестре, тем живее делался — и возражал ещё больше. Его сознание уже выходило за рамки видимого мира; он попросил рассказать, кто же такой время от времени упоминаемый Навной Жругр-Жарогор.
Навна объясняет, Радим прикидывает, как Жругр-Жарогор проявляет себя в действиях людей. И тоже сомневается. Всё критичнее относится к нарисованному Навной лучезарному образу Жругра, всё сильнее упирает на то, что словене должны не столько на него надеяться, сколько на себя. Затем он принялся, к ужасу сестры, понемногу отделять Жругра от Жарогора. Вырисовывающийся при этом аваороподобный Жругр почему-то не внушал Радиму такого же страха, как Навне. Да, Радим разглядывал его с большим подозрением, но не более того.
Навна то и дело отлучалась к Яросвету за советами, и тот осторожно помогал — не помешать бы процессу, в тонкостях которого не разбираешься и который — теперь это уже ясно — поворачивается куда следует.

И вот однажды Радим объявил сестре, что её представление о Жругре неверно в корне, а на самом деле тот — существо, по природе своей схожее с Аваором, и полезен словенам будет, лишь если те его поймут хорошенько:
— От нас самих всё зависит. Научимся управляться со Жругром — будет нам служить, не научимся — сядет нам на шею и раздавит, как Кощей раздавил обров.
— Да разве с таким чудищем можно управиться?!
— Можно. Все вместе станем держать Жругра в узде — и власть будет делать то, что надо. Обычная по своей природе власть, такая, как у ромеев или обров, а не какая-то чудесная, которую ты выдумала и которой не бывает. Какой ещё князь-советчик? Князь приказывать должен, на то и князь, а всё всем разъяснить невозможно и одними советами порядка не обеспечить. Не понимаем князя в чём-то — и ладно; это не повод для свержения.
— Всё равно не представляю, как вы управитесь со Жругром, если он — тоже аваор… вообразить же страшно — аваор на Руси!
— Управимся.
— Но как именно управитесь?
— Так я уже сколько пытаюсь тебе это разъяснить, а ты не понимаешь. Тебе, пожалуй, этого вовсе не понять… потому что девчонка. Ты на богатырей только со стороны можешь смотреть, а этого мало.

Да, похоже, воспитание-воскрешение младшего брата точно завершилось, начинается нечто иное. До сих пор Радим, при всей его нарастающей строптивости, всё-таки глядел на Навну снизу вверх; привык к такому, пока пребывал в нарисованном ею мире. А теперь Навне вспомнилось, как он рассуждал в последние годы земной жизни: пусть она старше и пусть она признанная воспитательница всех младших… но всё равно девчонка, нечего её слушаться. И сейчас нечто подобное. Хорошо это или плохо — она не знает; да и некогда о том думать — весь нарисованный ею мир сыплется, и вопрос в том, чем это кончится для ломающего его изнутри Радима.

Свою сказку Навна всё-таки добросовестно защищала до последнего, изыскивая всевозможные доводы в пользу того, что богатырям достаточно и князя-советчика. И всё сильнее запутывалась под напором приводимых братом аргументов. Наконец обнаружила, что несёт уже явную околесицу, во всём сама себе противореча. Тогда замолкла и подумала:
«Я почему вообще держусь за то, что Жругр — как Жарогор? Потому что если Жругр — вроде Аваора, то Радим от его вида опять умрёт. Но вот же он, Радим, передо мной; видит Жругра как аваора и не умирает, только всё сильнее становится. Чего мне ещё надо, я ведь уже просто из упрямства держусь за свою… выдумку».
А признав выдумку выдумкой, поняла, что в действительности это её поражение — грандиозная победа.
— Конечно, я ошибаюсь насчёт Жругра, — признала она, светясь от радости. — Как могла, так тебе и объясняла, а вообще… а вообще я мало в этом смыслю. Отец куда лучше расскажет, что к чему. Спроси его… спроси, что нам делать, — именно так спроси, он сразу поймёт.
Озадаченный Радим отправился к отцу, безуспешно пытаясь понять, почему Навну привёл в такой восторг крах сказки, на создание которой она потратила столько времени и сил. Ведь настолько счастливой он сестру в небесной жизни ещё не видал.
Да, сейчас она узнала, что такое рай. Это когда достигнуто то, ради чего живёшь. Тем более если идти к цели пришлось очень долго. А когда она обещала отцу, что Радим задаст ему такой вопрос? 19 лет назад.

Наконец, устав наслаждаться победой в одиночестве, чуть ли не со скоростью света понеслась к Яросвету.
— Навна, да ты ярче солнца сияешь, — приветствовал её тот. — И я догадываюсь почему.
— Нет уж, позволь мне самой всё рассказать!
Она во всех подробностях изложила разговор с братом и подвела итог:
— Словом, разнёс он мои выдумки вдребезги, я почувствовала, что уже ничего не соображаю и тем счастлива. Вот теперь он гораздо умнее и сильнее меня, и теперь он уж точно жив! Теперь мы с ним и сестёр оживим!




ОСМЫСЛЕНИЕ

А чтобы оживить сестёр, надо растолковать им смысл их небесной жизни. Он состоит в том, чтобы помогать Навне — Соборной Душе нужны помощницы. Однако в чём именно помогать? Как Навна им это объяснит, если сама перестала понимать, чем именно будет заниматься, став Соборной Душой? В её мыслях воцарился хаос. Старую картину мира Радим разрушил вчистую, поскольку воскрес не так, как по той картине полагалось, а новая в голове Навны не складывалась. Дело тут в Жругре. Да, она вроде как признала, что Жругр и Жарогор — разные существа. Но признала лишь потому, что возражать против этого означало мешать окончательному воскрешению брата. То признание было вполне искренним. Но сейчас, когда за брата можно более не тревожиться, Навна глянула на дело иными глазами.

Ну отделил Радим в своём сознании Жругра от Жарогора — и что это доказывает? Только то, что такое отделение помогло ему составить ясную и вдохновляющую картину своего будущего, найти смысл дальнейшей жизни — и полностью ожить. Из чего никак не следует, что Жарогор и Жругр и на самом деле разные существа. Вытаскивая брата на небеса, Навна многократно убеждалась в том, что истина не всегда способствует оживлению окостеневшей души. Бывало так, что Радим верно уяснит что-либо (неприятное, конечно) — и от этого сползает вниз, к небытию. А бывало и так, что неверное, но кажущееся убедительным, да ещё и красивое, понимание чего-либо приближает к воскрешению. Да что там говорить о частностях, если вся стратегия воскрешения изначально строилась на том, чтобы Радим вообразил себя воплотившимся в земном мире заново, — то есть на том, чего наяву не бывает! Так что тут всё весьма субъективно. И, вполне возможно, Радим пока просто не в состоянии понять, что достаточно и князя-советчика, отчего заменил его более понятным князем-повелителем, благодаря чему составил наконец в своей голове целостную картину будущего — и воскрес окончательно. Воскрес — и отлично; это ведь было нужно; остальное потом. Потом уже отец ему объяснит всё то, что пока осталось в тени, — и то, что повторного воплощения не будет, и всё прочее… включая то, что Жругр — это тот же Жарогор, а князь, соответственно, — князь-советчик.
Словом, это в картину мира, сложившуюся у Радима, вписался отделённый от Жарогора Жругр, а в картину мира Навны — не вписывается. Вот она воображает себя Соборной Душой, превращающей словен в русь, — и видит, что этот отделённый от Жарогора Жругр тут — как пятое колесо в телеге. Жругра-Жарогора люди ещё могут принять, а медведя Жругра — нет. А значит, Жругр и Жарогор — одно; мало ли что там Радим считает и мало ли с чем она сама тогда ненадолго согласилась.

Вот так, весьма сумбурно, Навна пытается свести концы с концами — и чувствует, что логика её хромает уже на обе ноги. Наконец Яросвет поставил на её умствованиях точку:
— Пора тебе, Соборная Душа, окончательно уяснить, что Жарогор — одно, а Жругр — другое. Подружить их возможно, лишь понимая натуру того и другого, для чего надо сначала хотя бы перестать их друг с другом путать. Жарогор — идеальный уицраор, полностью соответствующий нашему замыслу, образец для Жругра. Только образец, ориентир, сам он в земной мир слабо вписывается и потому мало что там может. А настоящий Жругр по природе своей — такой же уицраор, как и другие; перестань, наконец, от этой истины столь изобретательно уворачиваться. Чтобы им управлять, ты должна… дослушай сначала, потом возражать будешь… ты должна привязать к себе Жругра, чтобы он без тебя жизни не мыслил. И ты это можешь — что только что доказала делом.
Все возражения насчёт жругриной сущности, гроздью висевшие у Навны на языке, растаяли в воздухе.
— Как доказала? — выдохнула она ошарашенно.
— Показала Радиму, что можно и при единовластии оставаться человеком, — значит, и других научишь, всю русь. И с помощью народа будешь твёрдо держать Жругра в руках.
— Но Радим по-своему всё понял, а не по-моему.
— Ты его вывела к цели — что от тебя и требовалось; а уж там он сам всё разглядел как есть. А раз его провела таким путём — значит, и других сможешь. Если Радим совместил в своей душе признание единовластия со способностью думать своей головой — значит, тем самым доказал, что и другие смогут.

А ведь и точно доказал. До сих пор Навна над этим как-то не задумывалась — она же тащила Радима на небеса, потому что брат, а не с целью что-либо доказать. А теперь видит тот путь, о котором говорит Яросвет, — путь очень трудный и обрывистый. То, что им прошли отец и Яросвет, ничего не доказывало. Известно ведь, что они за люди. Они привыкли обо всём судить своим умом, не оглядываясь ни на народ, ни на его идеал, и если сумели осознать необходимость единовластия, не спалив при этом свои души, не превратившись в тупых рабов предполагаемого князя, то это вовсе не значит, что и другие люди на такое способны. А вот Радим всегда равняется на народный идеал, а значит — обременён традициями. И если он с такой ношей всё-таки преодолел дорогу к признанию необходимости единовластия, то тем самым доказал проходимость её для всех. Конечно, этот путь ещё расчищать да расчищать, чтобы по нему в самом деле пошли все, но то, что он хотя бы в принципе преодолим, в корне меняло картину всей будущей деятельности Навны — путь этот отныне приобрёл в её глазах громадное значение.

Историю с воскрешением брата Навна увидела теперь в ином свете. Раньше ей некогда было осознать свою же стратегию оживления — та складывалась по ходу дела. Навна просто замечала, от чего брат становится живее, а от чего мертвее, и вот так нащупывала верный путь, определяла, о чём и как следует побольше говорить, а о чём лучше молчать. А на заключительном этапе, когда ход дела определялся уже не столько ею, сколько Радимом, о какой-то чёткой стратегии воскрешения и речи быть не могло. Лишь теперь, мысленно повторив этот путь, Навна стала различать его общее направление. Да, таким путём в принципе могут пройти все.
Навна вообразила, как все свободные словене поняли то, что только что понял Радим, и что к ним со всех сторон начали собираться люди, осознавшие то же самое, — и загорелась мечтой… хотя сейчас даже мечта о Поле заслонялась жаждой мести обрам.

Однако объяснить что-то одному человеку, тем паче родному брату, находящемуся рядом, — одно, а втолковать то же целому народу сквозь стену между мирами — совсем иное.
— Как я смогу убедить всех? хотя бы с какой стороны к этому подступиться? — спросила Навна, переводя взгляд на земной мир.




ОТВЕТСТВЕННОСТЬ

А в земном мире ситуация продолжает ухудшаться. Империя ромеев, сдавленная Персией и Аварским каганатом, борется за само своё существование. Для Аполлона её гибель стала бы катастрофой, да и для всех демиургов — тяжёлым ударом.
Где именно начать создание Руси, где воплотить Жругра? Вроде есть серьёзные причины начать не в самом Поле, а в дунайских и задунайских землях — там славяне наиболее готовы принять уицраора. Ромеи удерживают разве что приморские города, а большая часть территории занята аварами и зависимыми от них славянскими племенами. Последние разрываются между противоположными побуждениями. С одной стороны, давление авар и собственная алчность толкают их к захвату и разграблению ромейских городов, а главная цель — сам Константинополь. С другой — стремление к свободе и просто здравый смысл побуждают к свержению аварского ига. Но авар можно победить лишь объединёнными силами. Многому научившись у авар, эти славяне склоняются к мысли заменить аварского кагана славянским. А значит, рядом с Аваором маячит призрак славянского уицраора.
Причём этот призрак изрядно будоражит и свободных словен, которые опять набирают силу, уйдя пока от авар подальше. Конечно, они против единовластия, но до чего же хочется расквитаться с обрами! И Навна того же жаждет.
— Я стану их Соборной Душой, — вслух размышляет она, — заменю у них Святогора Русомиром, и они станут русью. Вырастим Жругра, он объединит всех славян, убьёт Аваора, и тогда…
— И тогда сам станет как Аваор, — охладил её Яросвет. — Мы же не какого-то захудалого уицраора намерены вырастить, а очень сильного. А такой всегда у Гагтунгра на прицеле, вечно подвержен соблазну стать глобаором. На востоке нам гораздо легче удержать его от такого соблазна. А дунайские славяне сорваны с родных мест, вовлечены в завоевания, во многом усвоили аварские нравы. Объединятся — и получится то, что предрекает Аполлон. Так нельзя. Жругр должен родиться где-то в коренных славянских землях.
Навна слушает — и чувствует, как перед ней встаёт во весь рост то, что доселе было задвинуто в тень текущими делами, — необходимость научиться слышать Землю.
Да, Жругру полагается быть не просто уицраором, а антиглобаором — уицраором, который и сам — даже при самых благоприятных условиях — глобархом стать не пожелает и любого глобаора считает своим врагом. Так что появиться на свет он должен в условиях, исключающих саму возможность превращения его в подобие Аваора. А история доказывает, что тут есть чего опасаться. Любой сильный народ склонен к завоеваниям и грабежу соседей; даже если на словах от того отрекается, то найдутся благовидные предлоги (месть за старое или ещё что-то). Навна достаточно насмотрелась на такое в своих странствиях по прошлому. Взять хотя бы относительно недавнюю (уже упоминавшуюся выше) попытку императора Юстиниана восстановить Римскую империю в прежних границах. Почему греки в это ввязались? Во-первых, в самой греческой соборности, в самом греческом идеале нет достаточной защиты от втягивания в подобные авантюры. А во-вторых, там нет достаточной защиты и от произвола власти — она может погнать народ на войну даже вопреки его желанию. Причём у греков с этим ещё относительно благополучно — выручает огромный опыт государственности. А славяне ещё легче поддаются соблазну завоеваний и ещё менее способны контролировать свою власть. Так что Русь, набравшись сил, запросто станет опасной для Земли.
Раньше данную проблему заслонял от Навны призрак Жругра-Жарогора — грезилось, что вокруг такого чудесного уицраора сложится столь же чудесная по природе своей власть, которая и сама к агрессии против соседей не стремится и способна пресекать такие поползновения со стороны буйной части народа. Но теперь тот призрак почти совсем растаял в небытии, оставив Навну лицом к лицу с суровой реальностью: русская власть по природе своей будет такой же, как в других странах, а значит — весьма склонной как возглавлять настроившийся на агрессию народ, так и тащить его на такие дела, если он даже сам того не хочет. А как достичь того, чтобы русский народ и сам не тянулся к подобному разбою и государству не позволил себя в такое вовлекать? Это прямо зависит от того идеала, на который ориентируется народ. Следовательно, вопрос в огромной степени решается в теремке Навны.
Теперь она в полной мере чувствует личную ответственность перед Землёй. Некому тут помочь, со своей частью дела Навна должна справляться сама. А значит, следует всё досконально обдумать уже сейчас.




МИР СОБОРНОСТИ

Есть много параллельных миров, в которых жизнь Навны выглядит не так, как в мире обычном. О Мире времени и Мире жизненного пути уже говорилось. А есть ещё Мир соборности. Там каждая Соборная Душа — как звезда, вокруг которой звёзды поменьше — души соборных с нею людей. Народы здесь — словно огромные созвездия.
Неверно было бы сказать, что люди поделены между Соборными Душами. Суть ведь не в том, что вот некая невидимая граница, по одну сторону которой — люди, связанные с одной Соборной Душой, а по другую — с другой. Нет, тут главное — притяжение Соборной Души, её обаяние. Те люди, которых она притягивает к себе с такой силой, по сравнению с которой влияние других Соборных Душ ничтожно мало, составляют её народ — без всяких оговорок. Но бывает так, что человек не причисляет себя безоговорочно к какому-то одному народу — тогда он испытывает на себе притяжение разных Соборных Душ. Так что Мир соборности сложен и многомерен.
Навна чувствует себя в нём не очень уютно — она тут неприметная звёздочка и созвездие её совсем маленькое — причём в нём только люди, составляющие небесную Русь, земных людей тут нет. А какая же она Соборная Душа, если в земном мире её не признают, отчего направлять воспитание детей она не может?
Покамест хоть как-то исправить это Навна способна единственным способом — перенестись в предполагаемое будущее. Что и сделала. И вот она — уже яркая звезда посреди необозримого созвездия, — вокруг неё великое множество русских людей, земных и небесных. Это будущее, в котором Русь уже твёрдо взяла в руки Поле и вполне способна себя защитить, так что может жить мирно и счастливо… если сама себя не погубит, поддавшись соблазну агрессии против других народов. А такая угроза, если говорить без обиняков, более чем реальна.
Навна вообразила рядом с могучей Русью другую страну, много слабее. Есть возможность её завоевать, а какие-нибудь обоснования найдутся. И вот так Русь покатится по наклонной — начав с кого-то из соседей, потом и за других, войдя во вкус, примется, и в итоге все вокруг её возненавидят. А в кольце врагов о какой мирной свободной жизни может быть речь? Вот он, мятеж против планеты — Земля велит Руси жить мирно и по правде, давая в награду мир и свободу, а Русь променяет это на на право притеснять соседей, получая в наказание войны и тиранию.
Такому соблазну подвержен любой народ, а любая Соборная Душа этому противостоит. Тем самым она исполняет долг перед Землёй, внося свой вклад в поддержание мира на планете, — да и просто следует собственной натуре — сколь бы разными ни были соборицы, а все они за мир — уже потому, что каждая беспокоится за свои бесценные теремки. Однако войны обычно возникают не оттого, что кого-то тянет повоевать, а оттого, что каждая сторона хочет мира на условиях, для другой стороны неприемлемых. А никакая Соборная Душа не может быть беспристрастной при распрях её народа с чужим. Соборицы вечно разрываются между желанием жить в ладу между собой и привязанностью каждой из них к собственному народу. Бывает, что два народа враждуют между собой и каждая Соборная Душа на стороне своего народа, так что тут уже война между самими соборицами. Гораздо чаще, однако, вражда возникает вопреки их воле. Соборные Души считают друг друга сёстрами. И даже рассорившись между собой, всё равно воспринимают такую ссору как смертный грех, который так или иначе надо преодолеть, прийти к согласию, уступая друг другу, — тогда как кароссы гораздо меньше переживают по таким поводам, уицраоры же не переживают вовсе, а про хаосс и говорить нечего.
Вот и Навна страдает от того, что не видит средств удерживать свой будущий народ от мятежа против Земли. Как поддерживать внутреннее единство своего народа — она знает, а как обеспечить его единство с планетой — нет. Потому что из этих двух дел ей по-настоящему знакомо лишь первое. Суть его, по большому счёту, ясна аж с раннего детства. Разумеется, Соборная Душа целого народа — не то же, что душа компании детей, однако направление их деятельности одинаково — всевозможными способами превращать просто сборище людей в нечто единое, делать всех своими друг для друга. Навна знает, как такого добиваться, тут её мысль работает, охватывая всё целиком и проникая в любые частности, и вдохновение есть. Тогда как другая сторона деятельности Соборной Души — обеспечивать гармонию своего народа с Землёй — для Навны дремучий лес. Тут ни мыслей, ни вдохновения. Да, она давно уже сознаёт, что обязана этим заниматься — но как?
Звезда-Навна осматривается в Мире соборности, перемигивается лучами с ближайшими звёздами — душами людей, понимающих её лучше всех. Вот эти ближайшие разделяют стремление своей Соборной Души строить отношения с другими народами на взаимопонимании и взаимоуважении. А значит, желают справедливого (а не по принципу «мы всегда правы») разрешение разногласий. Такая стратегия соответствует как требованиям Земли — ей нужен мир между народами, так и коренным интересам самой Руси — ей тоже нужен мир, он важнее, чем те частные выгоды, которые можно получить, у кого-то что-то отобрав. Но как же тяжело людям уяснить правильность такого подхода! А значит, власть должна быть по возможности в руках тех, кто в Мире соборности ближе всего к Навне.
Здесь Навна воочию видит то, что в теории знает давно: для мира между народами крайне важно, чтобы у власти находились те, у кого наилучшее взаимопонимание с их Соборными Душами. А Гагтунгр, само собой, постоянно пропагандирует прямо противоположное решение: мир способны водворить только люди, ни с одним народом не связанные и потому судящие беспристрастно. Откуда брать таких людей? И это в Мире соборности хорошо видно: кто бродит на самых обочинах соборных созвездий, то есть кто наиболее чужд Соборным Душам, — вот таких Гагтунгр и двигает во власть: для них что свой народ что чужой — без разницы. В конечном счёте это означает создание глобальной власти, осуществляемой такими далёкими от всех народов правителями.
Конечно, гагтунгровский рецепт гораздо легче, он же не требует от людей тянуться ввысь, к более полному и чистому пониманию своих Соборных Душ. И Навне следует хорошо подготовиться, чтобы успешно противостоять глобальному демону. И она знает, что тут главное: образцом для Русомира должен служить Земомир.




ЗЕМОМИР


Земомир — идеал человека с точки зрения планеты. Какими она хочет видеть людей — таков и есть Земомир. А поскольку волю Земли лучше всех может растолковать Навне Яросвет, то позволительно сказать, что Земомир — идеал человека с точки зрения Яросвета. Демиург осмысляет обстановку на планете и делает выводы, какими сейчас надлежит быть землянам — хотя бы лучшим, — и получается образ идеального землянина — Земомир. В принципе, Яросвет мог бы нарисовать его каким угодно (а у других демиургов Земомир может выглядеть иначе), только демиургу такая свобода творчества ни к чему, он выше этого, он старается не выдумывать отсебятину, а предельно точно отобразить волю Земли.
Равняющиеся на Земомира люди — это, в общем, и есть земные единомышленники демиургов. Их главная особенность — демиургическое понятие о патриотизме, предполагающее полную объективность. Они стараются объективно оценивать любые разногласия между своим народом и чужими, находить справедливые решения — и готовы настаивать на них. Очень трудное умение — к тому же зачастую приносящее его обладателю отнюдь не власть и славу, а обвинения в измене, а часто и гибель. И Навна понимает, что подавляющее большинство её народа всегда будет ориентироваться не на Земомира, а на Русомира.
А Русомир полагает, что лишь бы свои были едины, а взаимопонимание с чужими — дело десятое. На нашей ли стороне правда, да и достаточно ли важна причина, чтобы лезть в драку, — это для Русомира как-то второстепенно. Способен ли он усвоить демиургическое понятие о патриотизме? Отчасти — да. Ведь здесь, в желанном будущем, Русомир признаёт Земомира образцом для себя. Но очень уж трудно к тому подтягиваться — они в слишком неравных условиях. Земомир — идеал чисто умозрительный, а потому пластичный, легко подправляемый, тогда как Русомир неотделим от реального русского народа, неспособен слишком подняться над ним; он накрепко связан с обычным русским человеком и тянуть его к совершенству способен лишь насколько тот позволяет. Навна при всём желании не сможет сделать Русомира очень уж похожим на Земомира — Русомир оглянется на народ, обнаружит, что опасно отрывается от него, утрачивает с ним взаимопонимание, — и вернётся в прежнее состояние. И правильно сделает — ведь слишком поднявшийся над народом идеал становится непонятным, превращается в нечто отвлечённое, перестаёт служить действительным ориентиром. А заранее об этом зная, Навна даже и не станет сверх меры тащить Русомира ввысь. Таким образом, принятие Русомиром Земомира за образец для подражания решает вопрос лишь отчасти — да, Русомир вместе с народом в какой-то мере приблизится к тому, чтобы разрешать споры с другими народами по правде, — но лишь в какой-то мере. Конечно, Навна склонна видеть будущее в радужном свете — но и и людей она хорошо знает, а потому понимает, что тут её возможности ограниченны.
Так что Русомиру мало принять Земомира за образец для себя; надо согласиться ещё и с тем, что самые лучшие люди — те, которые равняются не на Русомира, а прямо на Земомира, то есть — единомышленники Яросвета. Вот какие люди должны быть на Руси самыми влиятельными, чтобы она находилась в гармонии с планетой.

Осознать и тем более выполнять подобные требования народу крайне трудно; уж кто-кто, а прирождённая Учительница сознаёт это в полной мере. Людям гораздо проще ориентироваться на самодовольного Русомира, не видящего никого над собой. Кажется очевидным, что народный идеал должен восприниматься как абсолютный, иначе не сумеет выполнять свою роль. Говорить детям: равняйтесь на этот образец, но вообще-то он сам собою недоволен? Это сбивает с толку. Теремок Навны (тот, что в этом будущем, то есть теремок Соборной Души) шатается и скрипит при одной мысли о таком воспитании. Мы — самые лучшие, и точка, ставить это под сомнение — значит подрывать самоуважение народа, и вообще — не обсуждаются такие вещи, кто их затронет — быстро пожалеет. Очень тяжело идти против этого. Но идти надо. Навна, обдумывая, как за это взяться, порой впадает в отчаяние.
— Я не смогу никого так воспитывать, — как-то пожаловалась она Яросвету. — Это невозможно. Как дети будут на Русомира равняться, если он — не самый лучший?
— Дети должны равняться на него уже потому, что он отражает лучшие черты их родителей, вообще предков. Разве этого не достаточно?
— Достаточно, конечно… Но при этом предполагается, что родители и предки вообще — лучшие люди на свете. Так ведь не только у нас, но и у других народов. Но…
Навна ушла в глубокое раздумье. Она уверена, что неправа. Её возражения — чисто от непонимания того, как действовать, с чего хотя бы начать. Сколь бы обстоятельно Яросвет ни объяснял, а не хватает крайне важного — Навна должна научиться глядеть на жизнь не только своими глазами, но и глазами самой Земли — чему можно научиться лишь у неё самой.
А сначала надо покаяться перед своей планетой.
То, что славяне лишены возможности свободно жить в Поле, Навна уже безоговорочно воспринимает как справедливую кару со стороны Земли. Когда-то предки Навны поддерживали согласие с планетой, были такими, какими они ей нужны, — за что та даровала им вольную жизнь в Поле. Потом Земля стала другой, улетела в Мире времени далеко вперёд, а мы не сумели измениться вместе с ней, остались прежними, отчего оказались отчасти чужими для неё — и потеряли Поле. И для возвращения его обязаны уяснить и выполнить нынешние указания Земли, снова стать такими, какими она желает видеть людей. А она требует от славян не просто единства, а непременно такого единства, которое никогда не обернётся против неё самой. Всё это Навна вроде как понимает, даже ни малейших возражений, но тут какое-то внешнее понимание: соглашается — а делать хочется иначе… вернее — не знает, как выполнить волю Земли, вот и цепляется за старое, чтобы не остаться вовсе в пустоте. Ненадолго вроде вообразит, как воспитывает свой народ в ладу с планетой, — но, будучи не в состоянии представить это предметно, детально, не может удержаться на такой высоте, соскальзывает вниз, к куда более лёгкой и понятной роли обычной Соборной Души, озабоченной лишь внутренним единством своего народа, но отнюдь не единством его с планетой. Потом опять кое-как зигзагами заползает наверх — и опять катится вниз, как с обледенелой горы.
Навна никогда не забывала свою первую встречу с богиней Землёй, всегда мечтала расслышать её, поговорить с ней, — но как заслужить такое право? Она ощущала себя наказанным ребёнком. Она наказана Землёй за то, что до сих пор не слышит её. Бездыханные сёстры — вот наказание; Навне стало ясно, что она их оживит лишь тогда, когда передаст им хоть частичку того, что услышит от Земли. Она с невиданной силой ощутила свой страшный разрыв с Землёй… и то, что та давно уже протягивает ей руку.
Навна набралась духу и заявила решительно:
— А теперь я научусь слушать Землю.




СНОВА В ОГНЕ

— Научишься, — подтвердил Яросвет. — А чтобы её понять, постарайся вообразить себя на её месте. Вот Земоград, окружённый врагами, жаждущими его уничтожить, — а в нём ты.
— Мне такое знакомо, — ответила помрачневшая Навна. — Но я не могу об этом вспоминать.
— Но ты всё же вспомни — и почувствуешь, чего хочет Земля и чего боится. Тогда ваш град представлял собой отдельный мир, окружённый силами зла, и цель у вас всех тогда была одна, предельно ясная, — отбиться и выжить, она вас всех связывала воедино и все вы очень зависели друг от друга. Ваш град тогда был совсем как Земоград в окружении сил хаоса.
— Ладно, объясняй, — обречённо согласилась Навна; куда деваться, надо же расслышать голос родной планеты. И со скрежетом провалилась в воспоминания о последних днях своей земной жизни; словно в огонь окунулась.
— Ты тогда боялась за весь град гораздо сильнее, чем за себя. Более того, ты чувствами сливалась с градом и за всех людей в нём переживала как за собственных детей. Можно сказать, ты тогда сама была этим градом.
Да, это правда. Яросвет обобщил её тогдашние чувства точнее, чем она сама смогла бы. В последние дни той жизни она действительно чувствовала себя, в какой-то мере, как Соборная Душа — настолько ей всех своих было жалко. Демиург продолжал:
— И поэтому ты можешь понять Землю. Ей тоже очень жалко всех своих детей, и потому она ненавидит аваоров, которые всем мешают жить и могут погубить всё на планете. Разница в том, что ваш град был маленьким миром, а планета — огромный мир. Если ты могла ощущать себя целым градом, то попробуй хоть немного ненадолго почувствовать себя всей Землёй.
Она сосредоточенно пытается представить себя на месте Земли. Но не получается:
— Понимаешь, в граде были свои люди, я же выросла среди них. Именно потому так за них переживала, и чувствовать себя целым градом могла только потому, что его падение означало гибель всех этих людей… ты представляешь, насколько это страшно? Это гибель Вселенной. Они свои, свои, вот в чём всё дело. А ощущать всю планету как родной град я не в состоянии; я её слишком мало знаю.
— Вы и для Земли тоже свои. Земля вовсе не безучастно наблюдала за той осадой. Ваш град был у свободных словен главным, а свободные словене Земле очень нужны. Она очень хотела вашего спасения — но не могла вас спасти, потому что не всемогущая. Поэтому Земля тогда смотрела на Аваора точно так же, как и ты. Сожгла бы взглядом, будь это возможно. Можно сказать, твоими глазами на него смотрела.
Навна опять нырнула в память. Вот Кощей перед градом, с тысячами щупалец, на каждом — по обрину, и она глядит на него, желая испепелить, а где-то далеко за ней сама богиня Земля, жаждущая точно того же. Это единство желаний и стало той нитью, по которой Навна улетела к Земле, совместилась с нею. Град при этом делался всё меньше, стал вовсе крохотным, а затем и в самом деле превратился в Земоград. Он окружён кромешной тьмой, из которой на него наступают аваоры, один другого страшнее. И там, в граде, теремок, а в теремке она, Навна, со всеми своими детьми, внуками, правнуками… которых нет и не будет. От слияния фантазий с воспоминаниями об осаде возникало нечто и вовсе неописуемо химерическое. Особенно когда приблизилась развязка. Через частокол лезли уже не обры, а сами аваоры, и они клешнями не только отрывали людям головы, но и рыли землю под теремком столь рьяно, что образовалась уже целая пропасть, причём без дна, провал сквозь землю, в какую-то зияющую под ней адскую черноту. Теремок повис на краю этой бездны и накренился, уже углы расходятся и крыша проваливается. И Навна — та, которая в теремке, — упала на стену, оказавшуюся теперь нижней, и всё её потомство туда же посыпалось.
— Я здесь, — напомнил Яросвет. — И мы победим.
Тогда из той же тьмы в гибнущий град влетел Жарогор. И кто-то с небес — нет, на сей раз она знала кто, это Яросвет, — посадил Навну на него, и Жарогор принялся одного за другим рвать на части аваоров. Кто из тех успел раствориться обратно во тьме, тот только и спасся, а оторванные головы людей вернулись на свои места — и люди ожили, и пропасть исчезла, теремок опять встал прямо, целый и невредимый.

— Вот если бы так получилось на самом деле, — только и смогла вымолвить Навна, придя в себя. Желание переделать прошлое сейчас подавляло в ней все прочие мысли. Она, как никогда, почувствовала, насколько ей хотелось бы прожить земную жизнь до естественного её завершения и как много она потеряла, попав на небеса преждевременно. И опять невыносимо жалко всех своих.




ЗЕМОГРАД

Попозже, когда обжигающие воспоминания её более-менее отпустили и мысли переключились с прошлого на будущее, Навне стало ясно, что совсем не зря ныряла в прошлое. Теперь она гораздо лучше понимала вечно беспокоящуюся о своих бесчисленных детях Землю, более-менее представляла себя на её месте. А ещё поразмыслив, уразумела, как сможет увидеть мир её глазами. Ведь дело не столь необычное, как может показаться. Разве это так уж невероятно — глядеть на мир глазами самой Земли, в действительности будучи всего лишь одной из собориц? Навна же ещё в земной жизни привыкла глядеть на брата и сестёр глазами матери, на деле будучи всего лишь старшей сестрой. А тут получается нечто схожее… во всяком случае, сходства достаточно, чтобы на него опереться.
Она вернулась в детство, в ту пору, когда у неё ещё и теремка не было. Вот в очередной раз получилось так, что её оставляют на весь день дома за старшую. Мать даёт ей указания — а она всё внимательно слушает… но не в частностях суть дела, а в ответственности — ты остаёшься за меня, дом — на тебе, младшие — на тебе… словом, будь на моём месте. И Навна в самом деле ощущает себя на её месте. В подобных случаях она входила в роль матери семейства столь органично, что потом (когда мама вернётся) нелегко было возвращаться на своё действительное место. А сейчас Навна воображает, что её родительский дом — Земоград, а мама — сама богиня Земля. И когда вообразила, то та самая богиня протянула руку откуда-то из немыслимой выси, подняла Навну туда и поставила рядом с собой. Внизу лежал Земоград — земной и небесный. И свой теремок (будущий — теремок Соборной Души) Навна сверху увидела, а в нём себя. И ощутила себя уже частичкой совсем другого, невообразимо обширного мы. Мы — все, кто есть на Земле, будь то люди или муравьи, демиурги или уицраоры, реки или облака, — словом, все. Это тоже, в каком-то смысле, соборный мир, только соборность, объединяющая столь разные существа, несравненно сложнее той, что собирает людей в народы. Она и есть стержень Земограда, она превращает в единую силу всех, кто занимает на Земле своё место и не посягает на чужое.
— Будь на моём месте, — сказала Земля, — представь, ты вместо меня… побудь здесь за старшую.
До чего же Земля сейчас похожа на маму! Навна уже и не совсем понимает, то ли по-прежнему находится в детстве, дома, то ли в тереме Земли. Картина Земограда наполовину перекрыта воспоминаниями — маленькими братом и сёстрами, лавкой, печью, пряжей и прочим.
— Глянь повнимательнее на себя отсюда, — сказала богиня. — Чем ты себе не нравишься?
Навна разглядывает ту Навну, что внизу, — но та теряется, заслоняется самой младшей сестрёнкой. «Вот на неё я сейчас и похожа, — печально подумала Навна. — У неё ответственности за дом никакой, потому что маленькая и не соображает ничего, ну а я о планете забочусь не больше, чем она о доме. Вот она у печки ползает, и кто знает, что ей вздумается — может, головёшку вытащить, — а почему бы нет? вон то полено загорелось только с дальнего конца, а с ближнего ещё холодное, вполне можно за него ухватиться и дёрнуть, если делать нечего и ума нет. А я сейчас к Жругру отношусь не более разумно, чем она к печке».
Сравнение Жругра с печкой не такое уж странное, как может показаться. Без печи дом — не дом, но она же может его сжечь, если недоглядеть. И Жругр Земле очень нужен — но если отобьётся от рук, то будет для Земли не лучше пожара. А Навна, собравшись управлять таким опаснейшим зверем, не прочувствовала до сих пор, что отвечает за него перед планетой. Вроде искренне соглашается со всем, что Яросвет ей говорит о Земограде, Гагтунгре, глобаорах и прочих вещах планетарного значения, — а саму всё равно тянет к тому, что лишь бы побыстрее обзавестись Жругром, дабы покончить с обрами, а там видно будет — авось не позволим ему взбеситься. Разве можно столь безалаберно относиться к требованиям Земли? Соборице, глухой к голосу планеты, нельзя доверить Жругра. Это столь же очевидно, как то, что Навну нельзя было оставлять дома за старшую, прежде чем она научится аккуратно топить печь.
Навна выбралась-таки из воспоминаний о детстве, сурово оглядела себя с небес и сокрушённо ответила на поставленный Землёй вопрос:
— Я только о своих думаю. Только о Руси, а до всего Земограда мне как бы и дела нет. Поэтому и к Жругру отношусь безответственно. И отсюда вижу, что так нельзя, мы должны защищать Земоград все вместе… а туда вернусь и… боюсь, будет всё по-прежнему. Всё у меня неправильно, вся я неправильная, хватаюсь за то, к чему не готова… но я исправлюсь!
— Это правильно, что ты думаешь прежде всего о Руси, — умерила её самокритику Земля. — Не может же мать к своим детям относиться, как и ко всем остальным, и Соборная Душа не может относиться к своему народу, как к остальным. Но надо заботиться и о том, чтобы Русь твёрдо стояла на планете, не провалилась в тартарары. А для этого Русь должна быть прочно встроена в Земоград и ни при каких условиях не связываться с моим главнейшим врагом. А кто это?
— Гагтунгр.
— И для тебя он должен быть главнейшим врагом — не только на словах и в мыслях, но и в глубине души. Лишь тогда ты будешь со мною вполне соборна.
Главнейшим — вот в чём суть. На деле у Навны Гагтунгр заслонён более близким врагом — Аваором. Вернее, Навна вроде как и признаёт, что Гагтунгр хуже всех, — но в глубину души это признание не проникло.
— Если твой Жругр, — добавила Земля, — убив Аваора, сам сделается глобаором, то станет для Земограда худшим врагом, чем Аваор.
Конечно, о такой опасности Навна не раз слыхала от Яросвета и вроде её сознавала, но слишком поверхностно — это ей сейчас стало пронзительно ясно. Потому что глазами Земли увидела нечто поистине страшное.
Вот Русь, встроенная в Земоград, защищающая одни из его ворот — Русские ворота. Вовне бродит Кощей-Аваор, то и дело нападая на Русь. И там же шатается глобаор Лже-Жругр, сулясь покончить с Кощеем. Навна соглашается, впускает Лже-Жругра на Русь, тот здесь набирается сил, по ходу дела подмяв всё на Руси под себя, потом убивает Кощея — и начинает заодно с Гагтунгром (который, разумеется, тоже пролез сюда вслед за глобаором) крушить уже Земоград, и в итоге уничтожает его начисто — и Русь тоже, она же вне Земограда существовать не может.
Навна, которая сейчас рядом с богиней Землёй, замерла от ужаса. «А ведь ты действительно можешь так сделать, — беспощадно обличила она ту Навну, которая в теремке. — Тебя же не волнует, связан Жругр с Гагтунгром или нет, ты ради своих готова на всё буквально. Ты только о Руси думаешь, не о Земле, забывая, что Русь на Земле стоит, а не где-то сама по себе висит. И ты в самом деле способна открыть ворота Земограда глобаору».
Тут опять воспоминания о последнем дне её земной жизни наложились на картину всего Земограда, получалась гибель всего мира — земного и небесного. Весь мир горел, как её подожжённый обрами родной дом. Навна ощутила раздвоение столь чудовищное, что даже для неё сверх всякой меры. Оказывается, её беспредельная любовь к своим, своему будущему народу, может погубить мир, а с ним и Русь.
— Но этого же не будет никогда, — промолвила Земля. — Успокойся, такое невозможно.
И картина вселенской катастрофы вмиг рассеялась как страшный сон. Да, это действительно невозможно. Но невозможным стало именно сейчас, когда Навна сумела глянуть на свой предполагаемый сговор с Гагтунгром глазами Земли, увидеть его последствия как гибель своего же дома. И запомнила навеки. Именно поэтому страшный сон точно никогда не станет явью.
— Жругр никогда не станет глобаором, — пообещала она.
— Знаю, — улыбнулась в ответ Земля. — Теперь точно знаю.

О чём они дальше говорили — понятно только им двоим. Но в явь Навна вернулась, ясно сознавая, кто она такая. Разглядела-таки своё я. Оно перестало слоняться невесть где, как нечто для самой же Навны странное и даже подозрительное, заняло своё место — на стыке Земли с Русью. Мы и я прекратили рвать Навну пополам, пришли к согласию — и она ощутила себя единым существом, самой собой. Навна едина с Русью, с русским народом, в этом смысле она такая, как все русские люди, — и она же едина с Землёй, её глазами смотрит на Русь по-матерински — ласково и в то же время строго; видит, что мешает Руси жить в ладу с планетой, а потому должно быть исправлено. Если соборная часть души Навны растворена в народе, то личная — тут, с Землёй. Она включена в ту планетарную соборность, требующую от каждого делать на Земле своё дело. А дело Навны столь важно, что вникнуть в него она сумела, лишь научившись смотреть на жизнь глазами самой планеты. Теперь она знает, как встроить в эту соборность и Жругра, превратить его в верного защитника Земли от глобаоров.
То, что говорил ей Яросвет о Земомире и Русомире, перестало быть абстракцией, сделалось понятным и выполнимым — ясно, что и как делать. Навна видит свой будущий теремок как наяву. И видит, чем там заняты сёстры — и даже мама. Оказывается, и её воскресит именно Навна, а не отец. А почему раньше о том не догадывалась? Да из-за привычки смотреть на мать снизу вверх. Вообразить себя вытаскивающей её на небо, а значит — воспитывающей, — на такое у Навны просто смелости не хватало. А теперь знает, что и с этим справится.




ТЕРЕМОК СОБОРНОЙ ДУШИ

Навна вновь взялась за свой небесный карандаш, дабы во всех подробностях изобразить будущий теремок Соборной Души, а в особенности то, чем в нём будут заниматься мама и сёстры. Надо покрасивее — чтобы они они разглядели смысл небесной жизни.
И в самом деле разглядели — все довольно скоро воскресли и принялись за дело. После чего первый небесный теремок Навны опустел и растаял в прошлом. Вот теперь она чувствовала себя настоящей старшей сестрой, выполнившей свой долг перед младшими — и потому имеющей право стать Соборной Душой. И возвела новый теремок.
Он не похож на её прежние теремки. Те предназначались для весьма узкого круга своих, причём находящихся в том же мире, что и сама Навна. А новый теремок, сам будучи на небесах, сможет объединять вокруг себя весь русский народ — земной и небесный.
Заняв своё место в новом теремке, Навна наконец в самом деле ощутила себя Соборной Душой. Правда, с большой оговоркой — своего народа в земном мире ещё нет. Это пока можно поправить единственным способом — вознестись в мечту, где Русь уже есть и в земном мире. Что Навна и сделала. И там изучает, каким образом её небесный теремок объединяет вокруг себя земную Русь.
Отчасти картина знакомая — со слов Яросвета. Но тогда его слушала Навна, сама глухая к голосу Земли. А сейчас она уже и сама видит, что к чему, уверенно руководит своей частью дела. А потому понимает, как её теремок вписывается в стратегию Яросвета.

Земомир прочно занял в теремке место высшего идеала. В этом смысле новый теремок походил на самый первый. Получается, Навна, сделав широкий круг, вернулась к тому, что казалось единственно возможным ещё в детстве: вновь в теремке идеал, не подлежащий никакому сомнению, никакой критике, просто данный свыше. Но тогда это был Святогор, являвшийся народным идеалом. А теперь народный идеал присутствует в теремке в качестве ученика, равняющегося на иной, соборности не подвластный образец. А вот такое Навне в земной жизни не могло и присниться. Всё, что вне соборного мира, представлялось тогда чужим и потому подозрительным. А теперь оказалось, что отнюдь не всё таково. За пределами соборного мира — остальной Земоград, то есть тоже свой мир. Конечно, опасно тащить оттуда на Русь что попало и как попало, но самою Землёй указываемый идеал человека — не что попало, а его гармония с Землёй гарантирована не кем-нибудь, а Яросветом… да Навна теперь и сама соображает, что с Землёй в ладу, а что нет.
Надо верно определять те направления, по которым Русомир сейчас может развиваться, и вести его по ним с оптимальной скоростью. А какие это направления и какая скорость на каждом из них оптимальна — вопросы головоломные, и Навне приходится напрягать все свои педагогические способности, размышляя над тем, как направить своего главного ученика верным путём. И надо всегда поддерживать у него верное отношение к Земомиру. Если Русомир свалится в самодовольство — станет считать идеалом не Земомира, а самого себя; если в самоуничижение — будет глядеть на Земомира как на кумира, перед которым надо преклоняться, но с которого невозможно брать пример. Сколь бы вроде ни противоположны самодовольство и самоуничижение, а равно ведут к тому, что Русомир остановится в развитии, безнадёжно отстанет от жизни планеты. А с ним — и равняющиеся на него люди, и тогда Руси остаётся сохнуть где-нибудь в глухомани, на обочине истории. Что, прежде всего, выражается в том, что Русь не сможет иметь государства, которое ей служит.

Навна задумчиво рисует:
— Вот Жругр, который никакой не Жарогор, а самый что ни на есть медведь… вон какие глазищи и когти страшенные… но я его больше не боюсь; под ним — князь… не князь-советчик, а настоящий князь, который приказывает и наказывает; под ним — вся дружина, сплочённая приказом, который не обсуждается. И Жругр склонен повернуть всё по-уицраорски — создать такую власть, которая, объединив славян сначала для разгрома кочевников, затем нацелит их на завоевание чуть ли не всей Евразии. Но такое у него не получится. Потому что народ усвоит нашу стратегию; пусть даже не всю, лишь бы уяснили главное — после разгрома кочевников надо жить мирно. Когда народ это твёрдо усвоит, его уже невозможно будет погнать на завоевания — никакими ухищрениями и ни под каким предлогом. У Жругра не найдётся средств для этого. Да, есть властная вертикаль, но её составляют люди, которые сами ничего завоёвывать не желают и знают, что народ тоже против; ничего тут Жругр сделать не сумеет. Он даже просто озвучить свой приказ не сможет: повелевать надо через князя, а тот и сам усвоил нашу стратегию и знает, что народ тоже за неё; так что князь волю уицраора просто проигнорирует — причём безнаказанно. Тут Жругр волей-неволей займётся тем, что мы ему велим, — мирным обустройством Руси. Он пойдёт таким путём, поскольку другого нет. Так его и воспитаем.
Говоря это, Навна дополняет свой рисунок: усвоивший стратегию Яросвета народ принуждает Жругра руководить выполнением этой стратегии, а не подменять её уицраорской отсебятиной. И себя Навна нарисовала — она из теремка посредством народного идеала просветляет людей с рождения, делая их восприимчивыми к замыслу демиурга. Жругр оказывается в силовом поле, создаваемом Яросветом и Навной, — и подчиняется — сначала неохотно, а потом уже втягивается в свою настоящую работу (ту, которую уицраорам и положено выполнять, но от которой их отвращает собственная свирепая натура и Гагтунгр) и другой более не желает. И в этом смысле становится похож опять же на Жарогора — конечно, не по сущности своей, а по степени управляемости.
Навна смотрит в глаза той нарисованной Навне — и совмещается с нею, так что рисунок становится словно явью. Отныне полностью ясно, благодаря чему возможен полёт на Жругре. Если Соборная Душа воспитывает свой народ так, что тот способен следовать за демиургом, то она сможет управлять уицраором. Какова именно стратегия Яросвета и как он будет доводить её до земных людей — это уж его забота, а Навна должна делать людей более способными понимать демиурга.
В том сияющем будущем внешних врагов нет, власть послушна народу… а значит… Навна чувствует, как из потаённых глубин её души поднимается — сначала с оглядкой, потом уверенно, — тот сияющий идеальный теремок, который в её сознании всегда был заслонён богатырским — то одним, то другим. Да, тот самый теремок, в котором она будет учить всех просто жить дружно, а не воевать с кем-то. И она начала было его рисовать. Однако тут Яросвет, до сих пор только одобрительно кивавший, поправил:
— Донести нашу стратегию до всего народа в обозримом будущем невозможно. Пока задача куда скромнее. Надо сделать нашими единомышленниками хотя бы некоторых, самых близких к народному идеалу. Они усвоят нашу стратегию, объединятся вокруг неё и возьмут власть. Так что держать Жругра в повиновении придётся весьма ограниченными силами, и сложностей будет предостаточно, но мы справимся.
— Справимся, — подтвердила Навна. Идеальный теремок опять нырнул на прежнее место. Но она рада уже тому, что хотя бы впервые его хорошо разглядела, и уверена, что когда-нибудь построит его наяву. Убрала его с картинки и подправила её — силовое поле вокруг уицраора стало весьма разреженным, ненадёжным. Это грустно, но зато соответствует реальности, а это сейчас для Навны важнее — она же на работу настроилась, а потому надо видеть всё как есть, без лишних прикрас.




ПРИТЯЖЕНИЕ ЗЕМНОГО МИРА

Построив и приведя в порядок свой небесный теремок, Навна ощутила неудержимое желание побыстрее воплотить его в земном мире. Вовсе нестерпимым стал страшный диссонанс между её личным я, которое основательно набралось сил и ума-разума, и её соборным мы, которое там, среди остатков свободных словен. Чем увереннее Навна входила в роль Соборной Души, чем благополучнее становилось её я, тем явственнее центр её внимания смещался на взывающее о спасении мы. Словом, мало-мальски уладив свои небесные дела, Навна сосредоточилась на делах земных, в этом смысле переселилась в земной мир, к свободным словенам, пыталась наладить связи с ними. И смотрела на жизнь уже оттуда.
Она должна изменить их судьбу. Пока та остаётся прежней, они носят её с собой, поскольку мышление их всё то же. Едва более-менее наберутся сил — нападут на обров и будут вновь разгромлены. И только Навна способна эту горькую судьбу исправить, заменив у них Святогора Русомиром. Но как? Она беспрерывно терзается из-за того, что так рано оставила тот мир, не создав в нём никаких зацепок для себя, никаких возможностей общения с ним. Земной мир притягивает её с чудовищной силой — и одновременно отталкивает. Влиять на земных словен она не может, оставить их — тоже, слоняется между ними, словно привидение. И, держась за них, остаётся на призрачной прошлой Земле, а настоящая живая планета уносится от неё вдаль, в будущее, грозя вовсе растаять во тьме. Это было непередаваемо страшно… и на что-то поразительно похоже. Пожалуй, на то, как в раннем детстве потерялась в лесу. Кругом лес, мамы нет, а значит — и ничего нет, мир исчез, превратился в хаос, наполненный медведями, лешими и прочим ужасом, и не знаешь что делать, кричать разве что… дрожа от мысли, что на крик придёт как раз леший. Сейчас то же. Навна видела, сколь далеко уже единственная настоящая Земля, сколь труден и запутан путь к ней, и точно знала, что догнать планету пешком нечего и надеяться. Только верхом на Жругре и только при помощи Яросвета. Но Яросвет ей точно поможет, а Жругр точно будет её слушаться, нельзя в этом сомневаться. Так что загнала обуявший было её страх в дальний закуток души и заперла на засов.
Надо догнать уносящуюся в будущее планету. В лепёшку разбиться, но догнать. Это — рай. А если Земля вовсе пропадёт из виду, растает в будущем, бросив её в небытии прошлого, то это — ад. Для Навны, во всяком случае. Отнюдь не все соборицы так считали; жить в прошлом, жить прошлым — спокойнее.
Как выяснится позже, она сильно недооценивала трудности, которые её подстерегали, надеялась на довольно скорую победу. А если бы заранее хорошо знала, во что ввязывается? Пролив море слёз по поводу своей столь тяжкой судьбы, потом всё равно решительно и бесповоротно взялась бы за дело. Тут нет выбора. Бросить своих она всё равно не может, а что делать — в общих чертах ясно, надо лишь много-много работать, а вот этого она уж точно отродясь не боялась.




ПОД ОБРЫВОМ

Вскоре обстановка заметно изменилась. Аваор пытался взять сам Константинополь, но был у его стен жестоко побит Форсуфом, а через какое-то время убит славянами и болгарами. Новый Аваор далеко уступал отцу силой, и теперь события на Дунае и за Дунаем теряют прежний размах, а с тем сдувается и перспектива появления там сильного славянского уицраора. Так что Яросвет с Навной окончательно сосредоточились на восточной части славянского мира. В этих краях название словене было мало распространено, здешние племена звались просто полянами, уличами, вятичами и так далее, поэтому свободные словене здесь скоро стали именоваться уже просто словенами. Именно среди них и металась Навна, пытаясь сделать видимым для них свой теремок, а прежде всего — повернуть их от Святогора к Русомиру. Иначе говоря, провести их тем путём, которым прошёл Радим.
Только теперь Навна в полной мере ощутила, что понимать нечто самой — одно, а понимать то же вместе с народом — совсем другое. Связи с земными словенами устанавливались убийственно медленно. Тянулись десятилетия. Столь долгое дело, да ещё и без видимых сдвигов, — для Навны нечто совсем новое, выматывающее.
— Ничего, — ободрял её Яросвет. — Привыкай мыслить масштабом десятилетий и веков, ты же теперь Соборная Душа. И радуйся тому, чего уже достигла. Ты сейчас сеешь; дойдёт до жатвы — увидишь, что посеяла не так уж плохо.
И Навна радовалась тем вроде бы ничтожным успехам в связях с земным миром, воображая, как из этих зёрен взаимопонимания с земными словенами вырастет настоящее единство с ними.
Тем временем в Поле народился новый аваор — Хазаор, создавший Хазарский каганат и угрожавший землям, на которых славяне жили испокон веков. Естественно, словене переместились сюда, на северный край Поля, и принялись объединять славянские племена уже против хазар. Навна долго пыталась найти со словенами общий язык, но постепенно сознавала, что Русомир им просто не нужен. Она пробивалась в сознание словен всевозможными способами, особенно через сны, — и всё яснее чувствовала, что их враждебность к Русомиру нельзя сгладить вообще ничем. Этот идеал человека, признающего право власти быть непонятной, оказался для них абсолютно неприемлемым.
Поскольку Навне никак не удавалось превратить своё личное мнение о необходимости единовластия в общее мнение словен, то и само это личное мнение зашаталось. Яросвету куда проще, он рассуждает так: «я понимаю, они не понимают, значит, тут у меня с ними разногласие, принимаю к сведению». Он уж если что-то точно знает, то не усомнится, даже если всё человечество против и он ни одного человека убедить в своей правоте не может. А если увидел свою ошибку, то признает её, даже если она никому более не видна. И не слишком переживает по поводу своих многочисленных расхождений с общим мнением словен, для демиурга это пусть неприятно, но терпимо. А для насквозь соборной Навны такое расхождение — трагедия, внутренний раскол. «Я понимаю, они не понимают… какие ещё они? Мы не понимаем! А я — внутри этого непонимающего мы… но лично я-то ведь понимаю? да вот не знаю уже». В прежние времена такие проблемы сглаживались благодаря тому, что я Навны, ввиду своей незначительности, просто тонуло в мы словен, но ведь теперь-то она намерена занять место на самой вершине соборного мира. А Соборная Душа, да ещё незрелая, не может долго находиться в столь остром противостоянии с общим мнением народа. Она должна влиять на всех, для чего надо учитывать, каковы люди сейчас, считаться с их мнениями, — а это значит, что они на предполагаемую Соборную Душу тоже влияют. Если она не сумеет сделать своё личное мнение общим, то ей придётся подгонять личное под общее. К чему, похоже, и катится дело. Вот вроде удостоверилась Навна, что необходимо единовластие, удостоверилась полностью. Но это пока она только в небесах витала и большей частью с Яросветом общалась. А окунувшись вновь по-настоящему в словенский мир, оказалась в плену соборности, со всеми её вековыми аксиомами. Да, отчаянно пыталась внедрить в соборность идею единовластия… и с ужасом чувствовала, как под давлением непоколебимого мы понемногу возвращается к убеждению в том, что не может быть у словен иной власти, кроме выборной. Она тонет в соборном мире — вместо того, чтобы его возглавить.
Пытаясь достучаться до наиболее мыслящих из словен, она натыкалась не на слепую приверженность выборной власти, а на целый частокол доводов в пользу того, что единовластие неизбежно оторвётся от народа и начнёт служить себе самому, а потому просто гибельно. Всё это, мол, проверено опытом предыдущих поколений, а кто верит в благотворность единовластия, тот просто жизни не знает. И Навна чувствовала, как сама возвращается к этому с детства знакомому убеждению, — не столько под влиянием кучи аргументов в пользу его, сколько под давлением самой по себе стоящей за ними всеобщей убеждённости — вот ей Навна не могла противиться. Ведь это мы и изнутри на неё давило, заполняя душу той старой, не желающей преображаться соборностью и загоняя перепуганное я в какой-то дальний угол души, откуда оно только пищало беспомощно. Да и пищало скорее уже не о том, что «я сама точно это знаю», а о том, что «Яросвет же так сказал». Вроде недавно Навне казалось, что уже более-менее постигла, как устроен мир, а главное — что и как она должна делать, а теперь опять ничего не понимает, вынуждена просто метаться между авторитетами.
Ну не признавали её за Соборную Душу, и всё тут. Просто витает где-то в небесах невесть кто и что-то непонятное пытается всем внушить; можно от неё просто отмахнуться. И то сказать, на каком основании она считает себя их Соборной Душой? Только на том, что Яросвет её таковой назначил, но он словенам не указ. Да и привыкли они к пустоте на месте Соборной Души; пусть и ненормально это, но так ведь издавна ведётся.
И Навна постепенно сдаётся, проникается уверенностью в том, что единовластие — нравственное разложение и, в итоге, полная гибель. Короче, возвращается к своим детским представлениям на этот счёт. Последнее, что заставляет её упираться, — утверждение Яросвета о несовместимости выборной власти и Жругра, из-за чего летать Навне будет не на ком. Наконец она признаёт, что Яросвет в этом неправ.
И выходило у неё следующее. Летать на Жругре всё равно буду, потому что это судьба и вообще без этого не жизнь. А власть у словен может быть только выборной, потому что мы все так считаем. Сопоставляя одно с другим, получаю, что Жругр появится и при выборной власти. Как? Это невозможно, но будет. Словом, Навна опять раздвоилась и только мечтой была жива, парила на белоснежном Жарогоре где-то очень высоко, столь далеко от жестокой реальности, что та не могла эту мечту подстрелить.
Теперь ей были понятны эмоции Ванды. Да, тут в самом деле обрыв — Навна его видит воочию в своём Мире жизненного пути. На этом пути ей и прежде случалось годами биться об одну и ту же преграду, но теперь уже лет двадцать не в силах продвинуться ни на шаг — такого уж точно не бывало. Обрыв и есть.
Правда, Навна билась над этой задачей куда дольше Ванды, взбиралась на крутой склон всевозможными способами до тех пор, пока не удостоверилась с полнейшей очевидностью, что уж точно ничего не выйдет, не подняться вообще нигде. Тогда упала под обрывом вся в слезах, но уходить всё равно нимало не помышляла. Там, наверху, был мир, где она на Жругре, то есть единственный её мир, а пока она ощущала себя как бы вне жизни. Словно сброшена в огромную яму с отвесными чёрными стенами, и даже сам Гагтунгр вроде прямо из стены злорадно скалится и хохочет.
— Ничего не выйдет, — доложила она Яросвету. — Святогора на Русомира не заменить. От Русомира все шарахаются… и от меня, стало быть, тоже. И вот я одна. Ты где-то там, — она неопределённо помахала рукой над головой, — словене где-то там, — она указала куда-то далеко в сторону, — ну а я тут, одна в пустоте и вообще где-то в прошлом, которого уже нет, и меня вроде как тоже и нет вовсе. Нельзя тут ничего сделать. Никак нельзя; я пробовала влезть в эту гору буквально везде, отовсюду уже падала, на мне живого места нет, — и никакого толку. Не может Русомир никого привлечь. Что это за идеал, от которого все разбегаются? Я больше не могу. Мы знаем, что власть должна оставаться выборной… и я, получается, тоже это знаю.
— Значит, Ванда была права, а мы с тобой нет?
— Значит, так… вернее, она права в том, что в эту гору не подняться. Но… — тут глубокое уныние в её голосе сменилось непробиваемым упрямством, — но не в том, что на Жругре невозможно летать! Я на нём полечу.
— Но мы же выяснили, что, пока в эту гору не подымешься, Жругру не бывать. У тебя противоречие между целью и средством.
До чего же эти демиурги проницательные и прямолинейные! Видят то, чего лучше бы не видеть, да ещё и говорят об этом, хотя лучше бы молчать, причём так говорят, что и надежды не оставляют, хотя лучше уж тогда как-то более обтекаемо выражаться, чтобы какие-то иллюзии сохранялись. И тем кого угодно из себя выведут.
— Нет противоречия, — процедила Навна, поглядывая на Яросвета исподлобья.
— То есть как нет, когда оно налицо? Вот погляди…
— Не стану ни на что глядеть. Я буду летать на Жругре; иначе и жить незачем. И власть будет выборной, потому что иначе словене перестанут быть людьми. То и другое вместе, и никак иначе. Ты понимаешь? То и другое вместе, они обязаны друг с другом совмещаться. А ты мне говоришь, что одно другому противоречит, что надо или от цели отречься или согласиться на единовластие. Но я же не могу сделать этот выбор, это выше моих сил! Я не могу выбрать из двух одно, мне то и другое совершенно необходимо — вот в чём дело. А значит… значит, нет между ними противоречия.
И тихо, но непреклонно уточнила:
— Ведь если оно есть, то весь мой мир рухнет и я растворюсь в хаосе. А значит, никакого противоречия нет — и точка. И нечего о нём говорить. И даже думать о нём нельзя.
До чего же эти соборицы упрямые! Умеют игнорировать даже очевиднейшие вещи, признание которых грозит разрушением соборному миру, — он же сгорит от лучей беспощадной истины, все его логические нестыковки вспыхнут. Достаточно вспомнить ту же Артемиду, которая запрещала грекам даже думать о создании общегреческой державы, хотя та была абсолютно необходима для сохранения греками первенства. И скатились к обочине истории — именно из-за этого. Правда, сохранились как народ. А если бы Артемида не запрещала, то… да кто его знает, тут даже демиургу не разобраться, задача с чрезмерным числом неизвестных, скрытых в глуби эллинской соборности. Может, тогда греческий народ достиг бы ещё большего могущества. А может, в самом деле погиб бы. Ну ладно, это уже прошлое, к тому же не наше, а вот сейчас нам что делать?
Яросвет чувствовал, а вернее — воочию видел, как рушится в прах здание, которое он уже второе столетие возводит. Хотя Навна, в сущности, всего лишь повторила то, что он уже слышал от Ванды. Но той он не поверил. Потому что видел: да, она и рада бы приручить Жругра и взялась за это с вдохновением… но у неё готов путь к отходу, вот демиург и списал неудачу на недостаток у неё упорства. Но теперь ей вторит Навна, которая ни о каком запасном варианте никогда даже не помышляла. Да и сейчас не помышляет. Не говорит, что обойдётся без Жругра, а просто признаёт, что ничего не получилось, никак эту мысль не продолжая. И ждёт.
— Так что делать будем? — прервала молчание Навна.
Вот ведь как: будем. Провалила дело — и ожидает от Яросвета указаний, что им — им обоим, — дальше делать. Такая верная послушная помощница, которая, однако, не делает того, что обязана. Пожалуй, он должен бы, как положено демиургу, честно сказать, что другого пути к цели всё равно нет. Но вид у несостоявшейся Соборной Души был настолько несчастный, что Яросвет смог выдавить лишь два слова:
— Я подумаю.
На том и расстались. Навна от этого разговора почувствовала огромное облегчение. Бросила опостылевшее дело и впервые позволила себе основательно отдохнуть. За делами словен следила и старалась помочь, где возможно, но в гору лезть более не пыталась, о необходимости единовластия помалкивала. Но она не сдалась — мысль о капитуляции даже и мимо не пробегала. Наоборот, выговорившись, Навна ощутила удовлетворение от того, что столь добросовестно выполнила свою работу, разведала обрыв от и до, — и теперь была совершенно уверена, что демиург что-либо придумает. Земля добрая, а Яросвет умный, так что летать на Жругре я всё равно буду, — вот так примерно она рассуждала. Словом, прогуливалась под обрывом и мечтала, поглядывая вверх. Это ведь тоже одно из любимых её занятий — и отнюдь не столь бесполезное, как некоторым кажется.




ПОВОРОТ К ИЛЬМЕНЮ

А Яросвету не до отдыха. Надо же мечту Навны как-то воплощать в жизнь.
Он разглядывал проблему со всех сторон и под всевозможными углами, но то и дело спотыкался о вопрос: а точно ли тот обрыв непреодолим? Тут надо ответить — да или нет, чтобы более к этому не возвращаться. Но как? Демиург ведь не может проверить, действительно ли для словен сейчас княжеская власть столь неприемлема. Да, ему ведомо, что подавляющее большинство против неё и на их стороне традиции. Но те немногие, что за единовластие, — люди, большей частью, умные и деятельные, и притом на их стороне обстановка, сама жизнь, настоятельно требующая установления твёрдого порядка. Могут ли они, опираясь на это, переломить настроения большинства — об этом Яросвет судил лишь предположительно. Ответ зависит от загадочной и нелогичной соборности: что она позволит, а что нет, — большой вопрос. Тут надо буквально читать души, в которых мы и я способны переплетаться самым непостижимым образом. Соборицы владеют этим искусством гораздо лучше всех прочих, в том числе демиургов. Но Навна пока не вполне соборица, так что, может, ей просто умения не хватило, а потом поднаберётся опыта и повернёт-таки соборность куда надо? Может и так.
Яросвет спросил себя: «Так ты веришь или нет, что у неё действительно нет ровным счётом никакой возможности забраться на этот обрыв? Ты ей вообще полностью доверяешь?»
Раньше как-то не было необходимости ставить этот вопрос ребром. Да, Яросвет Навне доверял, видя, сколь вдохновенно она рвётся к своей мечте. Но тогда не приходилось задаваться вопросом, есть ли какой-то предел этому доверию. А теперь от прямого ответа не уйти. И Яросвет поставил точку раз и навсегда: «Соборность — это её мир. Ей виднее, что там к чему. Пусть иногда ошибётся… допустим даже, что и сейчас ошибается, то есть в действительности забраться на обрыв всё-таки как-то можно. И что с того? Надо доверять ей полностью. Сказала, что нельзя туда залезть, — значит нельзя; принимаю это за истину. Если она не может идти по указанному пути — значит, путь указан неверно! Потому что правилен тот путь, который ведёт к цели — и притом по силам Навне».
Правда, вообще-то путь в будущее должен определять именно демиург. Больше некому. Соборицы сами не знают, что могут, а чего не могут, смело хватаются за непосильное и боятся посильного, для них что ближе — то и крупнее, а что приятнее — то и правильнее, и вообще, на их насквозь субъективных суждениях нельзя построить разумную стратегию. Выбрал верный путь — и вперёд; не справляется помощница — ищи замену. Но мало ли что у других демиургов принято. Демиурги больше равняются на волю Земли (как её каждый из них понимает), чем друг на друга, они ведь существа не соборные. И искать замену Навне Яросвет никогда не будет. Их союз вечен. Русская диада. Включив в себя Дингру и Жругра, станет тетрадой — и тогда будет действительно в сборе, наберёт полную силу. Каросса отвечает за физическое сохранение народа, соборица — за воспитание, демиург — за единство народа с Землёй, уицраор — за способность народа при надобности превращаться в единый кулак.

Теперь в глазах Яросвета эпопея со штурмом горы стала смотреться иначе. Получается, Навна свою задачу выполнила. Она сделала что могла: тщательно произвела разведку этой горы и с точностью выяснила, что прямо на неё не подняться. По крайней мере, лично ей сейчас туда не подняться — но эта оговорка сути не меняет. А значит, надо искать обход, как-то сбоку подобраться к той вершине.
Едва Яросвет пришёл к такому решению, как обстановка стала быстро проясняться. В чём там загвоздка? В том противоречии, о котором, по словам Навны, ни говорить, ни думать нельзя. Ну, говорить Яросвет и не собирается, а вот думать о нём стал ещё больше, прямо-таки вперился в него взглядом, чтобы прожечь насквозь, до голой истины. И сжечь это противоречие. Привести реальность в соответствие с логикой Навны.
Под таким углом зрения он заново изучил результаты их неудавшегося эксперимента. И решил: сначала каросса — и лишь потом уицраор. Словене отвергают твёрдую власть потому, что не могут удержать её в узде, страшатся порабощения ею, а это просто по причине слабости словенской общности. Словене не побоятся обзавестись сильной властью, когда станут многочисленным сплочённым народом. Для чего нужен относительный мир. А обеспечить его без уицраора можно, не иначе как уйдя подальше от самых опасных врагов, для чего следует надолго отступить в северные леса. Собственно, такая мысль у Яросвета и раньше не раз мелькала, но он её не развивал, пока надеялся, что Навна поднимется в гору прямым путём. А теперь оставался только такой обход.
Но не забудет ли о Поле этот народ, родившийся вдалеке от него? Нет, с такой Соборной Душой вовек не забудет. Она же душу спалит всякому, кто попробует забыть.
Противоречие, в неразрешимости которого он так долго пытался убедить подругу, вспыхнуло и разлетелось пеплом. Вот ведь сколь верной может оказаться логика Соборных Душ, если взглянуть на неё под нужным углом да ещё ей и подыграть. Упёрлась Навна на том, что нет того противоречия, — и его уже и действительно как не бывало. Конечно, это вообще-то неправильно — заставлять демиурга подгонять истину под мнение. Но Навна же упёрлась потому, что ей действительно было некуда отступать, — а такое уточнение меняет всё в корне.
С тех пор Яросвет принялся внушать вождям словен, сколь хорошим тылом для войны с хазарами могут стать северные леса (тем более что в них, а именно вокруг Ильменя, по впадающим в него рекам и Волхову, давно уже жили славяне). Некоторые прислушались, и часть словен переселилась туда. Навна не придала этому большого значения — не впервые же уставшие от борьбы за Поле люди уходят подальше от него. А эти словене обжились на Ильмене, сплотили вокруг себя здешних славян. И родилась новая каросса Дингра. И с надеждой поглядывала в небо.
И тогда Яросвет подарил её Навне.


--------------------
Не пью, не курю, не смотрю телевизор, не пользуюсь Windows
Вернуться в начало страницы
 
+Ответить с цитированием данного сообщения
efan81
сообщение 21.4.2020, 23:44
Сообщение #2


Профессионал
*******

Группа: Глоб. Модератор
Сообщений: 1560
Регистрация: 18.12.2008
Вставить ник
Цитата
Пользователь №: 683
Страна: Россия
Город: Не указан
Пол: Муж.



Репутация: 10



Диада - свобода или осознанная необходимость подчинения?

так это не только у русских возникала такая дилемма

Вопрос почему северные славянские племеная приняли Навну и смогли вырастить кароссу русских - Дингру... а южные славянские племена нет
Вернуться в начало страницы
 
+Ответить с цитированием данного сообщения
ИВК
сообщение 22.4.2020, 0:18
Сообщение #3


Профессионал
*******

Группа: Глоб. Модератор
Сообщений: 8458
Регистрация: 22.6.2009
Вставить ник
Цитата
Из: Онега
Пользователь №: 1352
Страна: Россия
Город: Не указан
Пол: Муж.



Репутация: 28


Насчёт диады вопрос не очень ясен. Русская диада - Яросвет с Навной, основа диады - родство душ, которые взаимно дополняют друг друга smile.gif Или вопрос относится ко всей тетраде? А вот почему именно северные славяне превратились в опору для замысла Яросвета - не берусь ответить; тут одни догадки. Просто исхожу из факта: Русь пошла отсюда, с новгородского севера; да никогда она отсюда на юг, по большому счёту, и не уходила (о чём в последующих частях книги).


--------------------
Не пью, не курю, не смотрю телевизор, не пользуюсь Windows
Вернуться в начало страницы
 
+Ответить с цитированием данного сообщения
efan81
сообщение 22.4.2020, 2:44
Сообщение #4


Профессионал
*******

Группа: Глоб. Модератор
Сообщений: 1560
Регистрация: 18.12.2008
Вставить ник
Цитата
Пользователь №: 683
Страна: Россия
Город: Не указан
Пол: Муж.



Репутация: 10


Цитата(IVK @ 22.4.2020, 4:18) *
Насчёт диады вопрос не очень ясен. Русская диада - Яросвет с Навной, основа диады - родство душ, которые взаимно дополняют друг друга smile.gif


Я о другом... в главе выражается и эта философская дилемма. А выходит ещё и диада двух героев книги wink.gif
Вернуться в начало страницы
 
+Ответить с цитированием данного сообщения

Ответить в эту темуОткрыть новую тему
( Гостей: 1 )
Пользователей: 0

 



RSS Текстовая версия Сейчас: 22.9.2021, 21:57