IPB

Здравствуйте, гость ( Вход | Регистрация )

 
Ответить в эту темуОткрыть новую тему
> Часть 7. ЖРУГР
Поделиться
ИВК
сообщение 1.6.2019, 18:35
Сообщение #1


Профессионал
*******

Группа: Глоб. Модератор
Сообщений: 8458
Регистрация: 22.6.2009
Вставить ник
Цитата
Из: Онега
Пользователь №: 1352
Страна: Россия
Город: Не указан
Пол: Муж.



Репутация: 28


У КРАЯ ПОЛЯ

Избавившись от необходимости сидеть с Дингрой в няньках и видя, что та уже в состоянии пережить любую войну, Навна вновь стала посматривать на шатающегося по её милому Полю Хазаора не как на угрозу, а как на жертву. А значит — пора обзавестись Жругром.
В Поле Навне без уицраора не высунуться. Ведь достигнутое ею относительное единство русских душ не выстраивает людей в воинский порядок, не даёт ответа на вопрос, кто кому должен подчиняться в бою. Будь даже вся русь одним соборным существом, даже и тогда на войне требовалась бы строгая иерархия, чтобы каждый знал своё место. Только уицраор превратит людей в единую управляемую силу. Это требуется даже тем, кто действительно разделяет чувства Навны. А уж тем, кто ближе не к ней, а к кароссе (тем паче — к хаоссе), — и подавно: этих надо не только организовывать, но ещё и подгонять, чтобы не прятались за чужими спинами.
Навне опять снится полёт на Жругре — как тогда в буреломе. Но теперь сон — словно рядом с явью, стремится вклиниться в неё и исправить. Толпящиеся вокруг теремка богатыри есть уже и в яви, осталось перенести сюда из сна также князя, который превратит их в войско, способное сокрушить Хазарию. Но как убедить Русь в необходимости единовластия, коли оно по-прежнему воспринимается как заведомая тирания, от которой один вред? В самом деле, зачем в глухих лесах какая-то постоянная жёсткая власть? Живём, работаем, возникла угроза — собираемся в войско, отражаем её, расходимся по домам, работаем дальше. Да, так жить можно, если опасности не слишком велики. А если слишком? Доселе леса и болота, разделявшие Русь и Хазарию, избавляли Навну от такой заботы. Нацелившись на Поле, она сама перед собой поставила этот вопрос ребром. Но основная часть руси, жившая вокруг Ильменя, не желала проникаться таким новым настроем своей Соборной Души. Разве что в Низовской земле настроения заметно иные. Тут беспрестанная война с хазарами и их вассалами, а потому низовская русь гораздо острее, чем ильменская, чувствует потребность в твёрдой власти. Потому именно здесь суждено родиться Жругру.
Лишь теперь Навна начинает действительно воспринимать войну в Низовской земле как начало возвращения Поля, а не просто как средство поддержания единства Руси. Больше не грезит о том, как бы устроить на севере порядок вовсе без власти, а уже по-настоящему вдохновляет русь побыстрее продвигаться к восточным и южным рубежам Низовской земли — иначе говоря, выходить на подступы к самому Полю.
Окрылённая Навна, можно сказать, сама тогда переселилась с Ильменя в Низовскую землю. Гуляет по Суздальскому Ополью — и оно вдруг расширяется на сотни вёрст, она уже в Поле — в русском Поле, где некого бояться. Потом возвращается в реальность и опять то обсуждает сотворение Жругра с Яросветом, то сама обдумывает свою часть этой работы.
Навна никогда не забывала, что Жругр будет как Франкаор — только геор. И порой поглядывала на Франкаора. В последнее время — часто и внимательно; всё примеряла его к Руси. А откуда вообще взялись такие уицраоры? В общих чертах это Навне давно известно, но для большей ясности следует ещё раз пройтись от Золотого века до современности.




СОЮЗ ОТЧИН

В Золотой век вместе с Навной отправилась Фрейя — соборица без народа, родом норманка. Там они построили себе по теремку — и наблюдают за обстановкой, которую сами же и моделируют на основе тогдашних реалий.
Поначалу всё замечательно — внешняя угроза умеренная, жёсткая власть для обеспечения безопасности не требуется, люди живут свободно, каждый передаёт своим детям всё, что имеет — от идеалов до коров. Но вот в Великой степи появились и стали грозной силой кочевники. Чтобы теремки Навны и Фрейи не погибли, живущие в той местности люди должны стать гораздо сплочённее. Появляется сильный вождь, собирает дружину, превращает ближайшие племена в единую силу и отражает угрозу. Конечно, это сопровождается ощутимой перетасовкой общества — дружина делается новой элитой, а кто ей противится — лишаются всего. И отнюдь не всё тут происходит по правде, есть и сведение личных счётов, и грабёж, и прочее безобразие. Стерпев однажды такие побочные эффекты как неизбежное зло, повторения подобного в будущем Навна и Фрейя решительно не желают. Вождь должен защищать отчину каждого не только от внешних врагов, но и от произвола власти — и от себя самого, получается.
Но как такого достичь? Правителя слушаются лишь тогда, когда он может отобрать у нерадивых (тем паче — у непокорных) всё и отдать своим верным слугам. Как такое стыковать с неприкосновенностью отчины? Надо крепко-накрепко привязать самого вождя к идее отчины, признав его власть наследственной, превратив её тоже в отчину. А наследственный вождь — уже князь.
Власть князя держится на неприкосновенности отчин. Люди верны князю, пока сохраняют возможность передавать своим детям то, что унаследовали от родителей, и видят, что лишиться отчины могут лишь явные нарушители порядка. Если же князь станет ни за что отбирать у людей их отчины, то у него отнимут его собственную отчину — власть, отдав её более покладистому представителю правящего рода. Крайне важно то, что главная забота у него та же, что и у всех — передать детям то, что получил от предков. В этом смысле он такой, как все, а потому понятный — что очень способствует согласию между ним и народом. Тогда как вождь, получивший власть не по наследству и знающий, что за ним не признают право завещать её сыну, — совсем другое, это человек, находящийся совсем не в том же положении, что и остальные, и мыслящий совсем иначе. И он, естественно, склонен окружать себя людьми, на него похожими, тоже стремящимися иметь то, чего у их предков никогда не бывало. Большинство опасается такого вождя — уж лучше наследственный князь. Так возникла идея союза отчин, на вершине которого — правящий род, который заботится обо всех, поскольку в случае краха потеряет больше всех. Недостатки такой системы очевидны, но это — лучший способ обеспечения единства во времена, когда ещё нет внятного понятия о государстве и всё держится на личных связях.
Однако пока такая стройная система — лишь в замысле, да и тот мало кому внятен, в основном люди попросту стихийно объединяются вокруг сильного вождя, а затем столь же стихийно, каждый блюдя свою безопасность, приходят к тому, что пусть он лучше передаст власть сыну. И, конечно, тут куча сложностей, вытекающих из непривычки людей жить при единовластии. Утрясти всё это, создать действительно устойчивый союз отчин — дело долгое, довести его до завершения можно лишь в относительно спокойной обстановке — а в Поле данное условие становится невыполнимым.
Навна с Фрейей моделируют дальше. Итак, князю наследовал его сын. Но враги наваливаются с ещё большей силой, мы разгромлены, потом выдвигается новый вождь, сколачивает новую дружину, теперь люди объединяются вокруг него. И понятно, что в дальнейшем подобное будет время от времени повторяться — Поле делается всё опаснее. Какая уж тут неприкосновенность отчин и наследственность власти! Фрейя и Навна всё больше беспокоятся за свои теремки — похоже, те здесь будут либо уничтожены степняками, либо окажутся беззащитны перед произволом собственной власти, мечта о союзе отчин проваливается в степной чернозём, не сможет пустить в нём корни, ей для созревания требуется надёжное укрытие.
— Значит, придётся уйти подальше от Поля, — печально заключила Фрейя. — Это ужасно, но иначе не получится.
Навна с нею вроде и согласна — но Поле не отпускает. Мы же самые сильные, можем гулять по чисту полю, никого не боясь, так было всегда — и должно быть всегда. Отступить в леса на время можно, если иначе никак, но вовсе отречься от Поля — ни за что.
— Нет, — ответила она. — Мы остаёмся.
На самом деле обе сейчас всего лишь повторяют то, что в ту эпоху решили их предки. А Фрейя и Навна ответ на данный вопрос получили с рождения в готовом виде — каждая свой. Фрейе ясно, что нужно продолжать строительство задуманного союза отчин — хоть бы и вдали от Поля, а Навне — что Поле бросать нельзя ни при каких напастях.
Вот так (если очень упрощённо) разделились славянские и германские (в широком смысле, то есть германоязычные) племена. Ухватившись за край Поля, славяне обрекли себя на жизнь бурную и непредсказуемую, в которой не вырасти никакой устойчивой наследственной власти. Бывали вожди, способные объединить множество племён, но не могло быть династий, способных держаться много поколений. Но это всё Навне и так хорошо известно, а сейчас ей надо пройтись с Фрейей по истории ушедших на север.
А у них мало-помалу превращается в реальность тот союз отчин, о котором говорилось выше. Германское племя — союз отчин. И складывается соответствующий народный идеал. Идеал человека, для которого главное — его наследственные права и обязанности, и который считается с подобными правами других людей (и требует соблюдения ими обязанностей, конечно). В сущности, человек погружён в мир отчин, мыслит его понятиями, по ним сверяет все свои действия.
Правда, всем объединиться в некий один союз отчин во главе с единой династией оказалось невозможно. Как показала жизнь, такие союзы постоянно враждовали между собой, это неискоренимо. И даже внутри любого из них невозможно устойчивое единовластие. Князь (впрочем, тут уже лучше использовать норманское название — конунг) не мог передать всю власть одному из своих сыновей. Её приходилось делить между всеми (причём нередко вклинивались ещё и другие представители правящего рода), что часто влекло за собой смуты, а иногда — даже распад племени на несколько новых. И ничего с этим не поделаешь. Конечно, если рассуждать отвлечённо, то лучше бы правил кто-то один — так порядка куда больше. Но Фрейя даже не упоминает о такой возможности, да Навна и не спрашивает, поскольку обеим и так всё ясно: чтобы конунги оставались своими и понятными для народа, отношения в их роду должны быть такими же, как у всех. Вот почему нельзя отменить разделение власти между сыновьями конунга. Ведь если кому-то из братьев должно достаться всё, а прочим — ничего, то в правящем роду создаётся совсем особая атмосфера, убивающая родственные чувства уже с детства, и конунги отпадают от народного идеала, всячески утверждающего силу и святость родства, — и становятся чужими, а потому непредсказуемыми, что воистину страшно. Уж лучше терпеть — в качестве меньшего неискоренимого зла — неудобства, связанные с дроблением власти.
Многие племена рассыпались и гибли, но Навна с Фрейей не сворачивают в тупиковые ответвления истории, держатся её фарватера, который выводит к такому обществу, какое сейчас у норманнов.
В нём наверху — конунг, ниже — знатные люди (наиболее общее название их — хёвдинги), ещё ниже — простые свободные люди (обобщённое название — бонды). И всё пронизано идеей отчины. Бонд унаследовал от отца личную свободу, дом, имущество, место в обществе, — это его отчина. И он не будет рисковать ею ради того, чтобы попробовать перетряхнуть всё и занять место выше, чем было у его отца. В случае каких-либо потрясений в стране бонды, как правило, следуют за ближайшими к ним хёвдингами; время противостояния верхов с низами ещё не настало. Так что судьбу власти решают в основном хёвдинги. Причём никто из них не пытается стать конунгом. Ведь отрицать монополию правящего рода на верховную власть — значит подрывать принцип наследственных прав вообще, что грозит катастрофой и самим хёвдингам. Свергнуть конунга могут — но его заменяют другим представителем того же рода.
А свергают конунга, как правило, если он слишком задевает наследственные права подданных. Но что тут значит слишком? Вот камень преткновения. Никто не отрицает, что конунг обязан поддерживать порядок, при необходимости лишая его нарушителей даже отчины (а то и жизни). Естественно, один не справится, у него есть помощники (дружина, обобщённо говоря), которых он и вознаграждает за счёт провинившихся. В экстремальных условиях (обычно — в случае войны или смуты) подобное перераспределение богатства, должностей, почёта может происходить в большом масштабе. И это считается законным, поскольку люди сознают: или мы, поступаясь некоторой частью свободы в пользу конунга, в целом сохраняем свои отчины, — или потеряем всё — из-за своих раздоров или вражеского вторжения. Но какой именно частью свободы допустимо пожертвовать в той или иной обстановке — вопрос крайне сложный и болезненный. Вот в него и упёрлось дальнейшее развитие германского идеала. Ведь чем крепче он становится, чем сильнее делаются равняющиеся на него племена, тем жёстче между ними конкуренция, тем настоятельнее потребность в том, чтобы использовать ту крайне значимую возможность, которая до сих пор оставалась в резерве. А именно — дать конунгу большую свободу рук, позволить действовать по собственной стратегии — что означает рождение уицраора. В мире людей оно проявляется в том, что конунг получает право окружать себя теми людьми, которым он сам доверяет, — хоть бы и незнатными, а то и чужестранцами. Эта новая сила, сплочённая не идеей отчины и родственными связями, а верностью конунгу, и есть главная опора уицраора в земном мире.
Уицраоры тут особенные. Рождаясь в мире, где всё держится на идее отчины, они впитывали её в себя, проникались почтением к наследственным правам, убеждённостью в том, что не считаться с ними — самоубийство. И всё же уицраор есть уицраор, а значит — очень опасен.

Сначала такие уицраоры появляются не в коренных германских землях, а там, где шавва уже веками родится в изобилии — на руинах Римской империи, особенно в западной её половине. Готы, бургунды, вандалы и прочие легко подчиняли себе бывших римлян, численно превосходящих их в десятки раз. В ходе чего у этих племён и появляются подобные уицраоры. Потом один за другим гибнут в схватках между собой и с чужими уицраорами — и остался, окрепнув и закалившись, лишь один, благодаря союзу с Аполлоном и Беллой стоящий на Земле твёрже всех, — Франкаор. Недаром Яросвет ещё два века назад указал Навне на него как на образец для Жругра. Демиурги уже тогда видели, что именно Франкаору суждено утвердиться на костях себе подобных.
Норманские уицраоры зарождаются много позднее, но Навна предпочитает изучать именно их — тут условия, довольно близкие к русским, а то, что уицраоры эти весьма незрелые, — так ведь и Жругр не взрослым родится.

Отчасти Фрейя сейчас в том же положении, в каком находилась Навна, когда не могла достучаться до словен, преобразить их народный идеал. А главнейшее различие в том, что для норманского идеала уицраор — уже факт, надо лишь научиться воспринимать его правильно — а вот это чудовищно сложно. Союз отчин, связывая людей прочной сетью взаимной ответственности, помогает им организованно противостоять внешним (в любом смысле) силам — и иноземцам, и своей хаоссе, и своему зарвавшемуся уицраору… и своей Соборной Душе — тоже, ведь и она — внешняя сила в том смысле, что находится в ином мире, не встроена в эту систему отчин, никому тут лично не родня. Это сильно осложняет непосредственную связь Соборной Души с каждым человеком, Фрейе намного труднее объединять людей напрямую вокруг себя, чем Навне. Потому проблемы у двух собориц разные. Навне нужно создать на Руси такой же союз отчин, в который можно вписать княжескую власть. А у норманнов всё это уже есть — но Фрейя сама не может туда вписаться в качестве Соборной Души. Соборных Душ у них пока нет вообще, есть только народные идеалы (в сущности — варианты одного норманского идеала).
— Наш идеал ведёт себя так, словно он ещё в прошлом, где уицраоров нет, — сетует Фрейя. — Для него власть — словно невидимка. Последствия плачевные, люди между идеалом и уицраором, как между жерновами.
И поясняет на примерах. Навна в них вдумчиво вникает — и видит приблизительно то, о чём будет сказано в следующей главе. Почему лишь приблизительно? Потому что далее речь пойдёт о событиях, происходивших двумя с лишним веками позже — они подробно описаны в сагах, а потому лучше подойдут в качестве иллюстрации; но суть та же, что и в примерах, приводимых Фрейей.




ВЛАСТЬ-НЕВИДИМКА

Открываем «Круг Земной», а именно — «Сагу об Олаве Святом». Она повествует о правлении норвежского конунга Олава Толстого (позднее его прозовут Святым). Норвежская Соборная Душа стремится повернуть народный идеал лицом к уицраору, чтобы народ проникся уважением к службе государству. Но идеал противится — и народ следом за ним. Человека, как от веку ведётся, оценивают в первую очередь по знатности. Если хёвдинг хорошо служит конунгу, то тем самым в глазах народа несколько поднимается — но не очень, этот приобретённый службой почёт воспринимается всего лишь как довесок к почёту, основанному на родовитости. А если благодаря службе возвысился простой человек, то он воспринимается, в сущности, всего лишь как удачливый раб конунга. Вот что, к примеру, сказал однажды конунгу один из знатнейших людей Норвегии, Эрлинг Скьяльгссон:

— Я охотно склоняю голову перед тобой, Олав конунг, но мне было бы трудно кланяться Ториру Тюленю, который рождён рабом и происходит из рабского рода, хотя он Ваш управитель, или другим людям, которые не выше родом, чем он, хотя они у Вас и в чести.

Эрлинг никоим образом не отрицает, что Олав выше его (ведь Олав — из рода конунгов, а Эрлинг — нет), а вот его слугам подчиняться не желает. Но они же — всего лишь проводники воли конунга, в конечном счёте — представители государства. Эрлинг не понимает (тут не лицемерие, а именно непонимание), что тем самым фактически выступает против самого конунга. Как сам народный идеал в плену у старого, чуждого государственности мышления, так, вместе за ним, и Эрлинг, да и подавляющее большинство народа. И пока сам народный идеал не осознал, что служба государству должна стать почётной в глазах общества, твёрдой власти не бывать, а без неё нельзя надёжно обеспечить ни порядок в стране, ни даже её независимость (угроза со стороны Дании тогда была существенной). Пока же люди зажаты между враждующими уицраором и идеалом. За идеал держатся в силу традиций, а уицраору подчиняются разве что по принуждению.
Как бы не замечают власть. Могут признавать её силу и из страха ей подчиняться, но саму сущность власти не видят, а потому не испытывают уважения к тем, кто ей служит. Вот жизненный путь, указываемый народным идеалом, — по нему и иди, власть не учитывается.
Пожалуй, менее всего считаются с уицраором там, докуда он с трудом дотягивается, — на крайнем севере Норвегии, в Халогаланде. В тех краях людям легче прямолинейно следовать путём народного идеала. Рассмотрим на примере, чем это оборачивается.

Жил в Халогаланде молодой хёвдинг Асбьёрн. Он, ради поддержания своего престижа, регулярно устраивал многолюдные пиры. Но, ввиду недорода, припасов стало не хватать. Мать Асбьёрна Сигрид уговаривала его обойтись пока без пиров или хотя бы созывать их пореже. Он не слушает — и в кладовых уже гуляет ветер. Придётся съездить на юг страны, закупить всё необходимое. Но тогда действовал введённый конунгом запрет на такую торговлю. Однако народный идеал, по своему обыкновению глядя на власть так, словно та где-то в параллельном мире, подзадоривает Асбьёрна:
— Ты — большой хёвдинг, у тебя такая влиятельная родня, тебе неприлично отступать перед всякими запретами. Если рабы конунга и пронюхают — едва ли посмеют тебя тронуть.
И Асбьёрн поехал на юг, к брату своей матери, упоминавшемуся уже Эрлингу. При встрече тот указывает племяннику, что надо бы вести себя осмотрительнее, слишком уж они там на далёком севере недооценивают силу конунга; Асбьёрн же давит на то, что нам не пристало никого бояться. Эрлинг тоже старается соответствовать идеалу, а посему в итоге отмахнулся от дурных предчувствий и продал-таки племяннику что тому надо. На обратном пути корабль Асбьёрна перехватил тот самый Торир Тюлень, о котором Эрлинг ранее столь нелестно отзывался, — и конфисковал товар; наглядно доказал, что государство отнюдь не в параллельном мире и считаться с ним всё-таки придётся, что бы там ни вещал народный идеал. Асбьёрн вернулся домой с пустыми руками, а главное — глубоко уязвлённый.
— Ты вляпался в беду по собственному легкомыслию, — пытается образумить его Соборная Душа. — Ну зачем было надрывать хозяйство пирами, если такая обстановка? А запретил конунг вывозить продовольствие на север — значит, были причины, ему виднее; сейчас запретил — потом разрешит. И не вздумай мстить Ториру Тюленю — он всего лишь исправно несёт службу!
Но Асбьёрн глух к голосу Соборной Души, зато по-прежнему внимает народному идеалу, а то твердит своё:
— Твой отец устраивал пиры трижды в год — и тебе нечего от него отставать, — и никто не смеет тебе мешать. А тут что? Безродный выскочка Тюлень тебя ограбил — и заслуживает смерти!
Да ещё и другой дядя Асбьёрна, Торир Собака (прозвище в данном случае не оскорбительное, а указывающее на крутой нрав, видимо), самый влиятельный из хёвдингов Халогаланда, насмехается, тем самым подталкивая племянника к решительным действиям. Не вынеся унижения, Асбьёрн вновь отправился на юг и убил Торира Тюленя, да ещё и прямо на глазах у конунга. Олав намеревался казнить убийцу, но на выручку тому явился Эрлинг с целым войском. Между конунгом и Эрлингом происходит любопытная беседа, показывающая, что они попросту не вполне понимают друг друга — логика слишком разная. Эрлинг полагает, что всего лишь заступается за родича, для него эта передряга — частное дело, с политикой не связанное, он вообще-то не против власти. Но силы Эрлинга столь велики, что его заступничество по масштабу и решительности напоминает настоящий мятеж; прояви стороны меньше гибкости — дело могло обернуться настоящей войной. Тут оторванность народного идеала от жизни предстаёт во всей красе. Равняющиеся на него хёвдинги фактически решают судьбу Норвегии (конунг может править либо в согласии с ними, либо используя их рознь, против сплотившихся хёвдингов ему не устоять), так что объективно они — самые что ни на есть политики. Но не сознают себя таковыми, поскольку их идеал тонет в частной жизни, живёт в прошлом, где сколь-нибудь сильного государства ещё нет. И сейчас его не видят. Хёвдинги хотят всего лишь, чтобы конунг как можно меньше мешал им жить их привычной жизнью.
Конунг пошёл на уступки, назначил Асбьёрну гораздо более мягкое наказание: самому исполнять обязанности убитого им, да и то не немедленно — пока может съездить на север, уладить домашние дела. Эрлинг и Асбьёрн согласились — надо же как-то замять дело. Они всё-таки готовы — под давлением здравого смысла — нескольку отклониться от указываемого идеалом пути, принять компромисс. Но не тут-то было. Торир Собака ещё более верен идеалу, чем они. Он сурово вопросил вернувшегося в Халогаланд племянника:

— Ты, наверное, думаешь, что отомстил за то унижение, которое тебе пришлось испытать, когда тебя ограбили осенью?
— Да, — сказал Асбьёрн. — А как ты думаешь, родич?
— Я это тебе сейчас скажу, — отвечал Торир. — Твое плавание на юг покрыло тебя позором, но этот позор ещё можно было как-то смыть, а вот это твое плавание покроет позором и тебя, и твоих родичей, если ты и вправду станешь рабом конунга и сравняешься с худшим из людей — Ториром Тюленем. Ты поступишь как настоящий мужчина, если останешься здесь в своей усадьбе. А мы, твои родичи, постараемся, чтобы ты никогда больше не попадал в такую беду.


Итак, конфискация незаконно приобретённого товара безоговорочно приравнивается к грабежу, верный слуга конунга — худший из людей, ну а то, что Асбьёрн, отказавшись выполнить решение Олава, неминуемо навлечёт на себя гибель, просто игнорируется. Тут надо ясно понимать, что Торир Собака — не враг конунгу Олаву и, тем более, государству вообще, не ищет ссоры с ними — он просто видит их сквозь народный идеал и потому воспринимает искажённо, даже не очень серьёзно. Следует путём, который с детства привык считать единственно достойным, не заботясь о последствиях: живу как подобает хёвдингу — и будь что будет. Под давлением его авторитета Асбьёрн решил на службу к конунгу не являться.
Соборная Душа убеждает совсем оторвавшихся от реальности халогаландцев одуматься:
— Вы что делаете? Нельзя разбудить медведя в берлоге и самому улечься рядом спать; надо его либо тут же убить, либо не тревожить вовсе, пусть бы спал себе. Так и с конунгом — надо или свергнуть его (союзники найдутся — Олав уже многим насолил) или подчиняться ему, но довести его до бешенства и после этого жить как ни в чём не бывало… он же Асбьёрна теперь убьёт непременно!
Но те её не слышат. Сами закрытые для влияния уицраора, не чувствуют, какую бурю вызвали в душах его приверженцев.
Кипящий гневом уицраор сверлит Олава:
— Асбьёрн убил ни за что твоего верного слугу, отделался лёгким наказанием, но даже и его нести не намерен; он тебя ни во что не ставит. Да кто будет тебе подчиняться, коли стерпишь такое поношение? И кто захочет тебе служить, если твоих людей убивают безнаказанно?
Конунг загнан в угол — и принимает единственно возможное решение. Вскоре Асбьёрн пал от руки подосланного Олавом убийцы. И когда после его похорон Торир Собака уже стоял у своего корабля, собираясь отплыть домой, к нему подошла Сигрид:

— Вот мой сын Асбьёрн и послушал твоего доброго совета, Торир. Он не успел отблагодарить за то, за что стоило. И хотя я не смогу сделать этого так, как он сделал бы это сам, я всё же хочу сделать, что могу. Вот подарок, который я хочу тебе дать, и я надеюсь, что он тебе пригодится, — и она показала ему копьё. — Вот копьё, которое пронзило моего сына Асбьёрна. На нём ещё видна кровь. Так ты лучше запомнишь, что оно было в ране, которую ты видел на теле твоего племянника Асбьёрна. Ты поступил бы доблестно, если бы так метнул это копьё, что оно вонзилось бы в грудь Олава Толстого, и я назову тебя самым ничтожным из людей, если ты не отомстишь за Асбьёрна.
С этими словами она повернулась и ушла. Торир был так разгневан её словами, что не смог ничего вымолвить. Он уже ничего перед собой не видел, ни копья, ни сходней, и свалился бы со сходней в воду, если бы его люди не помогли ему взойти на корабль.


Торира так потрясло вовсе не напоминание о необходимости мести. Отомстить за племянника он, несомненно, и без того намеревался — это его прямая обязанность, по тогдашним понятиям. Но Сигрид сказала нечто, вовсе не стыкующееся с указаниями народного идеала. И теперь тот пытается убедить Торира в никчёмности её слов:
— Мало ли что женщина может наговорить, находясь в таком горе, не принимай близко к сердцу. В смерти Асбьёрна ты неповинен. Ты всего лишь напомнил ему о том, о чём более далёкие от меня люди помалкивали, — о том, как должен был вести себя настоящий хёвдинг в такой передряге; тут ты просто вернул его на правильный путь — и не в ответе за последствия. А то, что Сигрид призывает тебя убить конунга, — ни с чем не сообразно. Где такое видано, чтобы в отместку за хёвдинга убивали самого конунга? Так не принято. Не слушай Сигрид, действуй по обычаю. У тебя убили родственника, так что твоей жертвой должен стать либо сам убийца, либо кто-то из его родни — словом, до кого сумеешь дотянуться, а требовать от тебя чего-то большего никто не смеет.
Но Торир его уже не слушает. Он столь последовательно равнялся на этот идеал, что теперь поднялся над ним, перестал с ним считаться, разглядел выше его саму Соборную Душу, давно уже призывающую всех, а хёвдингов особенно, вырвать-таки своё мышление из болота частной жизни, повернуться лицом к государству.
Тут надо отличать саму новую истину от её проявления в тех или иных условиях. Здесь она проявилась в том, что Торир превратился в смертельного врага Олава. Можно сказать, приняв от Сигрид копьё, сам обернулся копьём, нацеленным в конунга, — отныне лишь о том и думает, как того убить (и убьёт — но тут речь не о том). Однако это всего лишь обусловлено обстоятельствами. В иной ситуации такой переворот в сознании мог сделать человека как раз идейным сторонником конунга. Никакого парадокса тут нет, поскольку суть остаётся той же: разглядеть государство таким, каково оно есть, уяснить логику людей, которые ему служат, а значит, самому начать мыслить государственно. И уж тогда осознанно делать выбор — поддерживать ли нынешнего конунга или постараться заменить его другим. Торир вынужден выбрать второе, поскольку теперь ему ничего иного не остаётся; сумей он подняться над старым идеалом раньше, до гибели Асбьёрна, — вполне мог бы выбрать первый вариант.




ДРУЖЕМИР

Разумеется, подобные истории случались и веками ранее (только Соборных Душ как таковых тогда у норманнов не было, разве что соборицы без народа, а им ещё труднее достучаться до людей), а потому Навне есть что изучать. И она видит: если отдельно взятый человек сумел подняться над народным идеалом и прозреть истину Соборной Души — это замечательно, но суть проблемы отнюдь не устраняет. Вот если такой человек передаст эту правду другим и в итоге сам народный идеал повернётся лицом к государству — тогда другое дело. Задача Навны — повернуть лицом к будущему Жругру самого Русомира. Тот должен принять необходимость уицраора и усвоить то, что у норманнов уже есть, — идею союза отчин.

Навна понемногу приучает Русомира к мысли о скором наступлении в Поле. Само по себе это Русомира зажигает. Как ни прирос он к северу, а врождённая мечта о Поле не даёт ему покоя. На то Навна и упирает, напоминая, что для разгрома Хазарии нужен Жругр. Однако при упоминании о нём Русомир кривится:
— Ты же сама меня учила: Святогор всем хорош, только о Руси не заботится. Вот я и вырос, равняясь на него во всём, кроме этого, и усвоил, что от князей один вред, а уицраоры — наши извечные враги, они для меня все — хазаоры. А теперь ты же говоришь, что всё наоборот!
Да, тяжело соборице мчаться за Землёй вдогонку. Сначала планета велит учить народ одному, потом — другому, а Навна остаётся виноватой перед народом — получается, будто она сама не знает, чего хочет, без очевидной всем причины меняет своё мнение и людей с толку сбивает. Куда уж проще тем соборицам, которые за Землёй не гонятся и со своими народами не ссорятся, тонут с ними в прошлом, из века в век внушая им одно и то же, хоть бы и безнадёжно устаревшее, зато родное и привычное. Однако позавидовав им и пожалев себя, Навна вспомнила о своём уговоре с доброй Землёй и мудрым Яросветом, вспомнила свою судьбу, и все сомнения улетучились. Настроилась на долгую тяжёлую работу и принялась терпеливо разъяснять Русомиру, что жизнь изменилась, а он должен не отставать от неё, и всё время указывала на всегда понимающего волю планеты Земомира — Русомир же обещал на него равняться. Вот и равняется — насколько может; без особого успеха.
Навна чувствует, как Русомир отдаляется от неё, перестаёт её понимать. Ибо связанная со Жругром (пусть пока гипотетическим) Навна — совсем не то же, что Навна сама по себе.
И опять же надеяться Навне остаётся на одних низовцев. Они склонны смотреть на Русомира с несколько иной стороны, нежели ильменцы, акцентируют внимание именно на его мечте о Поле. В их сознании возникает новый идеал — как бы тот же Русомир, но куда более решительно нацеленный на скорейшее возвращение Поля, готовый ради этого на установление сильной власти, на превращение русского народа в единую дружину. В сущности, получается идеал дружины — отчего Навна нарекла его Дружемиром. Если Русомир — тот же Святогор, только заботящийся о Руси, то Дружемир — тот же Русомир, только готовый служить русскому князю. Естественно, Навна впустила его в свой теремок. Там же, напомню, много самых разных ипостасей русского идеала, просто в этой книге обычно говорится лишь о Русомире — как самом значимом. Скоро Навна обнаружила, что Дружемир всё увереннее выдвигается в теремке на первое место, заслоняя самого Русомира, — как гораздо более способный и усердный ученик. Навна замучилась тащить в гору упирающегося Русомира, а Дружемир сам туда охотно поднимается. Ну как его не ценить? Навна надеялась, что скоро Русомир начнёт брать с него пример, станет таким же, и тогда Дружемир в нём опять растворится, выполнив свою задачу.
Однако Русомир нимало не спешит следовать примеру Дружемира, а значит, отчуждается от Низовской земли и будущего Жругра.
Мало того что Русомир сам опасается появления уицраора, так ещё и находится под сильнейшим влиянием Дингры. А та предпочла бы вовсе не высовывать нос из северных лесов. Правда, там много чего не хватает для благополучной жизни — отчего и Дингра отчасти поддерживала продвижение к Полю. Но один только взгляд на памятного с детства Хазаора вгонял её в трепет, и смертельной схватки с ним Дингра отнюдь не желала. Если Навна каждому с колыбели внушала, что Поле — тоже Русь и надо его как можно скорее освободить, то Дингра — что Русь лишь тут, в лесах.
И не только Хазаора Дингра боится, но и ожидаемого Жругра. Любая каросса предпочитает, в идеале, обходиться вовсе без уицраора. Ведь он вырывает людей из частной жизни, а поскольку та для кароссы равносильна жизни вообще, то выходит, что уицраор забирает людей вовсе в никуда. И даже признав необходимость уицраора, каросса будет всячески ограничивать его власть. В свою очередь, уицраору не терпится выстроить всех во властную вертикаль, не особо заботясь о том, насколько это мешает людям нормально жить и насколько отбивает у них желание и умение думать своими головами. И Навна уже сейчас предвидела, чем обернётся появление Жругра, если не подготовиться к нему как следует. Ему сейчас с кароссой не ужиться. Дай полную волю Дингре — она настолько придавит Жругра, что тот и шевелиться не сможет. Дай полную волю Жругру — он прижмёт Дингру так, что нормальной человеческой жизни вовсе не станет, установится такой удушающий порядок, что не лучше хаоса. Впрочем, скорее они просто раздерутся в кровь, после чего расползутся восвояси — она засядет на коренной Руси, он — в Низовской земле. И останется Русь без государственности, а в Низовской земле начнёт складываться отдельный народ, не русский. Во избежание чего Жругру и Дингре следует предоставить столько воли, сколько считает нужным Соборная Душа. Тут Навне есть над чем ломать голову, ведь влияние как кароссы, так и уицраора на народ колоссально, и если эти влияния не уравновешены в соборности как следует, то расшатают и развалят Русь. А Русомир в противостоянии Жругра с Дингрой слишком склонен вставать на сторону последней, так что примирять их друг с другом Навна сможет разве что с помощью Дружемира. В сущности, последний задвигал Русомира так же, как тот сам когда-то задвинул Святогора. Вроде бы история повторялась — но такого допустить нельзя. Замена народного идеала предполагает замену самого народа, что для Соборной Души — крах всего. Русомир для Навны — русский идеал навеки, именно его она должна всегда вести за собой. Но если он не идёт, а другой идёт?
— Вот этого другого пока и веди, — посоветовал Яросвет. — С его помощью оседлаешь Жругра. А Русомир пусть помогает в той мере, в какой может и хочет, а сам научится управляться со Жругром потом. Пока Дружемир и Жругр будут в Низовской земле и оттуда пойдут в Поле, а Русомир останется на коренной Руси.
— А я?
— Там и там. Потому что там и там Русь.

— Не так уж это просто, — усомнилась Навна, когда Яросвет разъяснил ей свой замысел подробнее. — Если народный идеал раздваивается, то и вся соборность раздваивается. Получаются как бы две Руси. Дингра раздваивается. И… я сама раздваиваюсь. Одна я живу на коренной Руси, а другая я разъезжаю на Жругре… нет, так нельзя.
— Только не это. Остальное пусть раздваивается, а Навна должна быть одна.
— Конечно должна, но как быть, если подо мною всё раздваивается и рвёт меня пополам? Ну как я не раздвоюсь, если мы раздваиваемся?!
— Княжеский род будет связан со всей Русью и не допустит полного раздвоения. Так что и Властимир будет един. Держись за него — не раздвоишься.

Признав, что Дружемир — не нечто мимолётное, Навна озаботилась уже иным:
— Получается, он — смертный идеал, прорубит дорогу для лентяя Русомира и станет лишним. Не знаю, как с ним общаться, я же полюблю его, как самого Русомира, — и буду всё время помнить, что он умрёт, и умрёт тем раньше, чем быстрее выполнит свою работу… но это же страшно.
— Он не умрёт, а уйдёт в высший мир с сознанием выполненного долга. И в любом случае другого пути всё равно нет. Без помощи Дружемира Русомир со Жругром общего языка не найдёт.
Ладно, пусть так, раз иного не дано. Навна вновь принялась рисовать. Земомир в самом верху, под ним прочие: слева Властимир, правее и ниже — Дружемир, ещё правее и ниже — Русомир. Так лучше всего: и иерархия соблюдена и от Земомира друг друга не заслоняют.
— Вот там внизу пока и будешь, — не без ехидства сказала она Русомиру. — Пока сам по-настоящему не захочешь подняться. Я же не могу волочить тебя, как бревно. Учись у Земомира и тех, кто к нему ближе тебя.
А вообще тут не до шуток. Прежнего взаимопонимания в теремке уже нет. Русомир не признаёт Жругра, а Дружемир — своей временности.

Но на Властимира равняться пока некому. Для появления княжеского рода сначала должна стать реальностью русская дружина. Навна сосредоточилась на воспитании Дружемира.




МЕДВЕЖОНОК

Дружина в Низовской земле росла и крепла, и наконец родился отчасти просветлённый Жарогором уицраор. Яросвет с Навной нарекли его Жругром и возложили на него корону.
Хотя воплощение Жарогора — дело демиурга, но и для Навны тут теперь не такой уж тёмный лес. Ведь Жарогор для неё уже не какое-то непонятное существо из ниоткуда, а старый друг, и смысл его существования ей ясен.
Жарогор как бы между Яросветом и Жругром — он уицраор, подобно Жругру, но уицраор идеальный, легко подправляемый Яросветом. Соответственно, и дружина Жарогора — на стыке между земными единомышленниками Яросвета и иерархией Жругра.
Единомышленники Яросвета — сообщество столь же важное, сколь и расплывчатое. К нему можно отнести любого, кто достаточно ясно видит, что сейчас нужно для гармонии между Русью и Землёй, и действует в этом направлении — в какой бы то ни было сфере, не обязательно государственной. Сила единомышленников Яросвета — в ясном понимании обстановки, слабость — в малочисленности и разобщённости; сами по себе они руководить страной не в состоянии. У иерархии Жругра наоборот: она способна сплотить весь народ в ведомую единой волей силу, но запросто может повести его не туда, даже прямо к гибели.
Назначение дружины Жарогора — вписать яросветовцев в иерархию Жругра. Когда яросветовцы (хотя бы часть их) объединяются вокруг определённой государственной идеи, превращаются в достаточно единую силу, то это и есть дружина Жарогора. В идеале они должны составить верхушку иерархии Жругра, направлять всю её деятельность. Сама по себе иерархия вполне уицраорская, в ней всё по приказу, и приказы — от Жругра, но он уже столь похож на Жарогора, что фактически приказы идут от Яросвета. Противоположный вариант — когда дружина Жарогора не существует или, во всяком случае, лишена возможности влиять на иерархию уицраора. В таком случае Жругра как такового нет, потому что уицраор, вовсе на Жарогора не равняющийся, — уже не Жругр. На практике подняться до первого варианта невозможно, а свалиться до второго русские боги не позволят, так что на деле будет некий компромисс. Но крайне важно, какой именно, насколько Жругр близок к Жарогору.

Итак, Жругр есть, пора его оседлать. Но этого Навна ещё не может, поскольку не в силах дать ему то, в чём он нуждается острее всего, — множества людей, готовых воплощать в жизнь его стратегию. Дружина Жарогора малочисленна, а массовую опору Жругру способна обеспечить лишь Соборная Душа. Пока нет людей, верных Соборной Душе и в то же время своих для уицраора, никакой полёт соборицы на уицраоре невозможен.
Яросвет обрисовал дальнейшее развитие событий:
— На Дружемира ориентируется лишь русская дружина. Она и служит для Жругра кулаком против Хазаора. Сначала она набирается сил в Низовской земле, затем стягивает вокруг себя славянские племена и, видимо, перемещается южнее. Дружина несёт основную тяжесть войны и за то имеет власть, богатство и почёт. А коренная Русь остаётся с Русомиром, сохраняет вечевые порядки, вообще в целом живёт по-прежнему, но при том помогает дружине всем, чем нужно. Главное — людьми. Люди, которым Дружемир ближе Русомира, уходят с севера в дружину. Но между коренной Русью и дружиной, несомненно, будут возникать разногласия по самым разным поводам, и тут спасает только князь, который отвечает не перед вечем и не перед дружиной, а перед самой Русью.
— Князь — предводитель дружины, живёт среди дружины, но перед нею не отвечает… а если дружина сильно недовольна и заменит его другим?
— Он не будет признаваться князем без согласия коренной Руси. А та признает лишь князя, способного заставить дружину сражаться за Поле. Впрочем, это всё будет важно потом, когда Жругр наберётся сил и сможет сеять добро и зло всерьёз. А для начала князь — просто вождь дружины, вместе с нею равняющийся на Дружемира. Русомир пока в стороне, Властимир — в будущем.

Дружина в Низовской земле выбрала князя — как верховного потомственного правителя всей Руси, какой та должна быть, объявили его отчиной всю Русь — включая Поле. Возвращение Поля — для князя и его потомков теперь обязанность. Такое своеобразное переплетение идей отчины личной и общей. Хотя отец князя, само собой, Полем не владел, но поскольку русь считает Поле своей отчиной, то и для русского князя оно тоже отчина. Это дружина Жарогора позаботилась, чтобы княжеская власть воспринималась именно так.
— Теперь то, что Поле всё ещё под хазарами, для любого князя будет таким же личным оскорблением, как и для тебя или меня, — сказал Навне Яросвет. — Поле для него отчина примерно в том же смысле, что и для нас с тобой.
— Да, так и есть… а он удержится на такой высоте?
— Увидим.
Князь — опять же по внушению дружины Жарогора — принял титул кагана. У кочевников Великой степи каган (хакан) — примерно то же, что император. Он должен быть один. Несколько каганов мирно не уживутся, тем более — рядом. Русь провозгласила, что настоящий каган — у неё, так что хазарский — не каган, а невесть кто. Поле одно — и каган один. Яросвет опасался, что уицраор уклонится от той цели, для которой создан, и старался привязать его к ней чем только возможно. В том числе — этим титулом. Будучи принят русским князем, он служил напоминанием о том, что другому каганату, то есть Хазарскому, нет места под солнцем. Титул кагана делал Жругра и Хазаора смертельными врагами.

Главная задача Навны сейчас — подружить Дружемира со Жругром.
Общее у них — мечта о Поле, — Дружемир унаследовал её от Русомира, а в программу Жругра она вложена Яросветом. И оба за твёрдую власть — Дружемир потому, что сознаёт её необходимость для победы над Хазарией, а Жругр — просто потому, что уицраор. Так что в теории Дружемир готов следовать за Жругром. Но мыслит Жругра по образу и подобию хорошо знакомых славянам степных уицраоров — того же Хазаора, к примеру. Не понимает, что на Руси приживётся только уицраор, опирающийся на союз отчин, а союз такой появится не раньше, чем его признает сам народный идеал; не Русомир, так хотя бы Дружемир. Тут ему надо учиться у норманнов, а он не хочет, надеется, что обойдётся без этого.
А потому Дружемир весьма склонен считать, что Жругра следует заменить, так сказать, русским Хазаором, а Жругр — что с Дружемиром невозможно иметь дело, требуется иной народный идеал. Хотя в реальности у них нет иного выбора, кроме как найти общий язык. Навна всевозможными способами налаживает взаимопонимание между ними. С Дружемиром проще хотя бы в том смысле, что это существо, природа которого хорошо знакома Навне. Зато выверты мышления Жругра нередко ставят её в тупик. Распутывая такие хитросплетения (порой успешно, а порой запутываясь ещё сильнее), Навна понемногу проникалась сознанием того, что такое собственный уицраор.
Она чувствовала себя так, словно в своей земной ещё жизни медвежонка выкармливает. Зачем? Ну, скажем, чтобы потом стадо от волков охранял. Не будет? Так и из геора, говорят, такой же конь для соборицы, как из медведя пастух. Вот такого рода сомнения пилили Навну. Смогу по-настоящему привязать его к себе — или он, выросши, меня же первую и растерзает? А вот надо его душу изучить. А душа уицраора жаждет наведения порядка. Причём он действует всегда, можно сказать, по-медвежьи, тут ничего не изменишь, уицраор есть уицраор. Чтобы им управлять, Навна должна внушить ему свою мечту. Но очень уж сложно соборице путешествовать по жутким лабиринтам уицраорской души и не сгореть от её созерцания. Однако деваться некуда. Если Навна по-настоящему поймёт Жругра, то сможет на нём летать, как бы ей ни мешали. А не поймёт — тогда не сможет, даже когда никто не препятствует.
Впрочем, какие там если? Сколь ни страшен Жругр, а все сомнения Навны — поверхностные; в глубине души уверенность в успехе полнейшая.
А в понимании такого уицраора ей не меньше Яросвета помогала Фрейя.




ЛАБИРИНТ ЖРУГРОВОЙ ДУШИ

Фрейя прилетела в Низовскую землю следом за норманнами, которых вокруг Жругра собиралось всё больше — ведь с ними ему гораздо легче найти взаимопонимание. Цель у неё весьма туманная — в родных краях пока удачи нет, а тут затевается великое дело, в котором участвуют и норманны, так зачем же проходить мимо? Может, что получится, а может… да, пожалуй, она уже тогда предчувствовала, что найдёт здесь идею для создания своего народа, с которой и вернётся домой.
Фрейя долго наблюдала за мучениями Навны, нередко давая дельные советы, а когда не могла — просто сочувствовала. Со временем советов становилось меньше, сочувствия — больше. Наконец Фрейя сказала:
— Может, я берусь судить о том, о чём не следует… но русь же просто не готова к приручению уицраора, да ещё такого страшного. Чтобы при таком недоверии к власти, как у вас, соборица оседлала уицраора… У меня уже и мыслей никаких нет на этот счёт. По-моему, с норманским уицраором лишь норманны способны справиться… попытаться, хотя бы. Может, я попробую его приручить?
Навна молча развела руками.

— Так пусть попробует, — сказал ей Яросвет, когда она передала ему слова Фрейи. — Пока что тебе Русь, ей — Жругр; она его приручает, ты помогаешь. И учись как следует по ходу дела. А дальше видно будет.
— Ладно, — согласилась Навна грустно. — Буду помогать.
— А летать на Жругре будешь всё-таки ты, — ободрил её Яросвет. — Это твой уицраор — уже по природе своей, я же именно в расчёте на тебя его растил. Фрейе с ним не справиться, она просто не представляет, кого берётся приручать, не прочувствовала ещё отличия этого зверюги от норманских уицраоров. Стену, в которую ты бьёшься, видит, а того, что перед ней самой стена куда выше, не разглядела ещё. Не ездить ей на Жругре. А без соборицы ему против Хазаора выйти — самоубийство. И уклониться от смертельной схватки с ним он не может — Русь не позволит. Так что он всё равно повернётся к тебе, от судьбы своей не уйдёт, а ты к тому времени подготовишься получше. Так что поедешь на нём… а в Мире времени и полетишь. Так будет.
Оптимизм к Навне сразу вернулся. Но теперь стало обидно за Фрейю:
— Фрейе со Жругром всё равно не справиться, но пусть мучается с ним, а я ещё и вроде как помогать ей в этом безнадёжном деле должна? Это что мы с тобой делаем?
— Ну давай попробуем разъяснить ей безнадёжность её затеи, и что? Себя на её месте представь.
Навна представила — и всё стало ясно. То, что Фрейе не судьба летать на Жругре, — очевидно одному Яросвету. Соборицы просто не могли столь же глубоко вникнуть в обстановку, чтобы это разглядеть. Если Навна сейчас и знала, что затея её подруги-соперницы безнадёжна, то лишь потому, что верила Яросвету на слово. А Фрейя не поверит. Скажет, что и демиурги порой ошибаются и что она не станет отказываться от своей мечты из-за чьих бы то ни было дурных предсказаний.
— Не послушает, — согласилась Навна. — Но всё-таки я скажу ей, что ты в её успех совершенно не веришь. Для очистки совести хотя бы скажу.
— Скажи, конечно. Но тогда уж добавь, что, по-моему, эта попытка совместного приручения Жругра пойдёт на пользу и тебе и ей. Много чему обе научитесь.

Теперь оседлать Жругра пыталась Фрейя, а Навна ей добросовестно помогала. Главное следствие такой перемены состояло в том, что на первое место выдвинулся норманский идеал, а Дружемир оказался в роли его ученика. Русская дружина стала приобретать явно норманский вид, из руси и её союзников в ней оставались лишь те, кто усвоил норманские представления о жизни. Теперь союз отчин в Низовской земле становился более-менее реальностью. Набравшись сил, русская дружина начала наступать на юг, чтобы объединить вокруг себя как можно больше славян для решающего удара по хазарам.
Однако низвержение Хазарии — великий труд, причём главная тяжесть ложится на русскую дружину. А варягам недостаёт стимулов, чтобы идти на такие жертвы. Это у руси вера в то, что Поле — наше и его надо непременно вернуть, а норманнам что это Поле? Они не испытывали жажды победить Хазарию любой ценой.
Причём те же настроения распространялись среди низовской руси — она начинала походить на норманнов больше, чем следует. Уж если человек усваивал, что для него важнее всего личная отчина, то начинал мыслить народ как совокупность людей, каждый из которых тоже отстаивает свою личную отчину, и вот на такой основе они и объединяются при необходимости. Сплочение тут шло снизу (в соборном смысле, не социальном), от каждого человека, от его потребности в союзе с другими для защиты личной отчины. Сначала отдельно взятый человек — а уж потом народ. Представление о руси как едином соборном существе сюда не вписывалось, и сама Соборная Душа задвигалась куда-то в тень. Такое общество вообще склонно мнить себя центром мира и не признавать никаких приказов извне — а Навна тут как бы вовне и оказывалась. Вместе с её идеей возвращения Поля. Кому лично оно отчина? Разве что князю, да и то какая-то своеобразная — ведь его отец Полем отнюдь не владел. Ну тогда и всем оно не отчина, и нечего ради него головы класть, лучше будем жить тут в Низовской земле в своё удовольствие. Навну такие умствования доводили до белого каления — уж для неё-то Поле точно отчина.
А славяне могли объединиться лишь вокруг такой дружины, которая решительно нацелилась на Хазарию и идёт впереди всех, принимая на себя основные опасности; другая им просто ни к чему. Так что разросшаяся было в душах славян шавва для Жругра начала иссякать, когда они пригляделись к варягам и низовской руси получше. Отощавший Жругр с русской дружиной вместе откатился обратно в Низовскую землю. Его отношения с варягами сильно разладились. Он искал возможности возобновить наступление на Хазарию — и не находил.
Фрейя вся извелась, внушая норманнам мысль о величии стоящей перед ними задачи и необходимости больших жертв ради неё. Но постепенно убеждалась, что дело неподъёмное.
Вот и вертелись две соборицы вокруг всё более пренебрегающего ими Жругра, не зная, как к нему подступиться. Он требовал от них людей, способных служить ему надёжной опорой в смертельной схватке с Хазаором. Соборицы таких людей дать не могли. Тем, которых предлагала Навна, не хватало организованности, а те, которых давала Фрейя, объединялись отнюдь не вокруг той цели, к которой рвался Жругр.
Эти мучения произвели на собориц противоположное действие. Славянка, одержимая мечтой о Поле, только крепче стиснула зубы и упрямо искала новые подходы к метафизическому медведю, не допуская даже мысли об отступлении; она знала: мы найдём решение. А у норманки другое мы, и она выходила к иному: здесь нам решения не найти, зато сквозь это поражение всё явственнее просвечивает её настоящая судьба.
Фрейя подвела итог:
— Получается, даже норманны слишком зависимы от власти, не могут без неё понимать своё общее дело. Да, здесь у нас, норманнов, ничего не выйдет. Ну и ладно — я знаю, что нам предложить.
— Что?
— Надо рассмотреть получше, — и Фрейя ушла в себя; иначе говоря, улетела в своё светлое будущее. Что ж, такое Навне по себе знакомо, тут лучше не мешать и заниматься пока своими делами.




МЕЧТА ФРЕЙИ

Вернувшись в явь, Фрейя тотчас нарисовала то, что грезилось и Навне: страна в виде кольца отчин, непреодолимого для хаоссы, ибо внутри — народный идеал столь совершенный, что обеспечивает единство народа, не нуждаясь ни в какой власти. И сказала:
— Вот так будет в моей стране — скоро.
Так сказала, словно и в жизни уже почти так, как на рисунке, осталось разве что чуток доработать.
Шокированная Навна словно на себя со стороны глянула. Хоть Фрейя и выросла в другом мире и во многом страшно далека от русской богини, но чем-то на неё удивительно похожа. И тоже пронзает мечтой толщу времени и видит вроде вовсе неправдоподобное будущее. Или мираж? Ведь Навна уже смирилась с тем, что в сколь-нибудь обозримой перспективе подобное недостижимо. Но сразу поверила Фрейе — именно потому, что сама такая.

Они перенеслись в Норвегию (впрочем, мало кто в земном мире пока воспринимает это пространство как единую страну). Тут налицо то, что творилось бы на Руси без Соборной Души и единой власти, — хроническая война между разными конунгами и толстая хаосса ползает, разжиревшая на кровопролитии. Многим такое осточертело, они жаждут какого-то твёрдого порядка. Простейшее решение подсказывает уицраор, пока маячащий привидением, — все, кто за мир, должны дружно поддержать сильнейшего из конунгов, чтобы он передавил прочих и водворил мир. Но так получится тирания. Фрейя намерена опираться на тех, кто, стремясь к установлению прочного порядка, хочет сохранить свободу. А свобода совместима с порядком лишь там, где люди способны улаживать свои раздоры сами, не доводя до того, что только власть способна усмирить их своими грубыми средствами, как расшалившихся детей.
Навна смотрит на Норвегию — и вспоминает, как до появления Жругра стремилась установить на Руси порядок с помощью тех, кто способен всех понять и примирить. И видит, что у норманнов таких людей заметно больше, а остальные гораздо более склонны к ним прислушиваться. Так что Фрейе есть на кого опереться. Но слишком уж страшна хаосса… пожалуй, с нею не совладать.
— Да, тут ничего не выйдет, — подтвердила Фрейя. — А значит, уйдём туда, где никто не помешает обустроить жизнь правильно.
И соборицы перемахнули в пустынную ещё Исландию.
— Вот здесь построим свой мир без какой бы то ни было власти. Смотри…
Фрейя показывает своё будущее царство уверенно, словно то уже существует. Тут очень многое унаследовано от Норвегии — Фрейя подходит к делу основательно, вводит лишь необходимые ей новшества, не пытаясь переиначить всё подряд. Превратить людей в ангелов она не надеется, а значит, исходит из того, что и здесь тоже случаются кровавые распри. Но для их пресечения не требуется вмешательство власти. Фрейя пояснила:
— Здесь каждый чувствует себя в ответе за порядок во всей стране, не перекладывает на власть ровным счётом ничего — а потому та излишня. Обязанности по поддержанию порядка полностью распределены между людьми.
— Полностью? — восхищённо-недоверчиво переспросила Навна.
— Да. Уважающий себя человек должен обеспечить своим близким безопасность, а она возможна, лишь если в стране мир. Значит, каждый обязан вносить свою лепту в поддержание порядка в стране. Это его долг перед своими родными. А если с иной стороны глянуть, то помогать родным мирно выходить из любой распри — долг каждого перед страной, поскольку это вклад в подержание мира в стране. А кто этого не понимает — тому в моей стране места нет.
Вот как переплетены долг перед страной и долг перед родными. И не только в сознании самой Фрейи, но и в мыслях её народа — потому что таков созданный ею народный идеал. Он безоговорочно требует от людей того, что Русомир в силах всего лишь ненавязчиво рекомендовать. Оба идеала утверждают заботу о родных как высшую ценность, но исландский идеал уточняет: лучшая забота — обеспечить родным возможность жить в мире со всеми. А значит, в случае распри наилучший не тот, кто убьёт много врагов, а тот, кто найдёт путь к примирению на приемлемых условиях. Если даже враждующие сами не в состоянии достичь примирения, то обратятся к тому, кто ближе их к народному идеалу, кто способен найти выход. А при таком умонастроении действительно можно сохранять порядок в стране без помощи железной руки власти.

Мир Фрейи плывёт у Навны перед глазами — не потому, что всего лишь предполагаемый, а от восторга. То, что у неё самой было смутной мечтой, а сейчас и вовсе ушло в тень, у Фрейи — несомненное близкое будущее. А почему несомненное? Отчасти потому, что норманны намного лучше славян готовы обустроить жизнь таким образом, а удалённая Исландия — гораздо более подходящее место для этого, чем Русь. И всё-таки главная причина того, что Навна поверила в такую перспективу, — сама по себе уверенность Фрейи. Мираж приблизился и стал осязаемым.
— Когда-нибудь и на Руси так будет, — вымолвила Навна мечтательно. — А сейчас в ту сторону и не сдвинуться.
— Так посмотрим.
Они вернулись на Русь. Походили, поглядели. Нет, в ту сторону действительно не тронешься. Тем более что и саму Навну всё же больше тянет не туда, а в Поле. Всё-таки сначала нужен Жругр — без него в нашем мире страшно. А Фрейе не страшно? Навна напомнила:
— Но рано или поздно уицраоры доберутся и до Исландии — и тебе всё равно потребуется свой уицраор, чтобы защититься.
— Вот потребуется — тогда и вырастим, — самого идеального, надеюсь.
А почему бы нет? Когда-то предки Фрейи вроде забились в глушь — и там научились обращаться с уицраорами так, как никто не умеет. А теперь Фрейя уйдёт вовсе к Полярному кругу и, быть может, там доведёт дело пращуров до логического завершения, вырастит вовсе идеально управляемого уицраора, вроде воплотившегося без искажений Жарогора. Чем сплочённее народ, чем меньше он нуждается во власти для поддержания порядка — тем легче ему управляться с уицраором. Так что всё возможно.
— Но когда ещё он потребуется, — заметила Фрейя. — А пока делаю что задумала.
— Это чудесно, — заключила Навна. — У тебя всё получится, без сомнения. А я всё-таки приручу Жругра.

И Фрейя улетела обратно за море, как валькирия к Одину, вот только уносила она не душу павшего воина, а свою новую мечту, оставив труп старой мечты в зубах Жругра.




ВЗЛЁТ

Теперь Навна пыталась обуздать Жругра одна. Более всего занималась воспитанием Дружемира — норманские понятия о жизни он уже более-менее усвоил, вопрос в том, как правильно состыковать их с русскими. Но у Дружемира они стыковались не как надо, а как проще. Он непомерно о себе возомнил, стал слишком похож на норманский идеал, а на Властимира, Русомира и Жругра поглядывал весьма неприветливо. И прохладно воспринимал идею возобновить наступление на Поле.
В итоге русская дружина разболталась настолько, что основная часть руси заодно со словенами, кривичами и чудью её разогнала. Варяги ушли за море, а свои — кто куда.
Русомир к тому времени усвоил, что уицраор и наследственная власть нужны, так что и на коренной Руси распространилось такое мнение. Набрали новую дружину, выбрали нового князя. Теперь все они равнялись уже на Русомира. Получилось нечто недееспособное, ибо Русомир со Жругром — определённо в параллельных мирах.
— Дружемир понимает Жругра куда лучше, чем ты, — сказала Русомиру Навна, дождавшись, пока тот достаточно намучается и осознает, что влез не в своё дело.
— Лучше, — нехотя подтвердил Русомир. — Но какая от того польза, если он приручает Жругра только для себя, а не для меня? Правильно я его прогнал.
— Конечно, взбучка ему на пользу. Теперь он одумается и признает, что тоже не может служить идеалом для князя. Княжеский идеал — Властимир.
— Согласен. Только Дружемир не одумается, упрям слишком.
— А если одумается?
Русомир поглядел окрест, подумал — всё-таки нужна дружина, а значит — и Дружемир тоже. И сказал:
— Тогда пущу его обратно.
Навна взялась за Дружемира:
— Меры не знаешь. Хочешь быть выше Русомира — признай Властимира выше себя. Мы с Яросветом вас давно уже расставили по местам, и твоё место не такое уж низкое, так что хватит воду мутить.
Дружемир молчит угрюмо, не в состоянии ни отказать, ни согласиться.
— А не то будешь как сейчас, вообще без всякого места, — добавила Навна строго.
Дружемир умерил-таки гордыню, уступил.
Так Властимир занял своё законное место в теремке. Это означало, что влияние Дружемира отныне ограничено дружиной, причём он ей внушал, что князь не обязан быть понятным, ему виднее, как править, дело дружины — выполнять его волю. Дружина будет стоять над прочим народом лишь при условии, что сама безоговорочно подчиняется князю. Если князь велит воевать за Поле — значит, воюйте без рассуждений о том, зачем оно нужно.
После чего и состоялось знаменитое призвание князей. Именно князей, княжеского рода, которому вручили власть над Русью — с Полем, естественно. А дружина — просто при них и без них никаких прав не имеет.

Тогда Яросвет взял Навну на руки и посадил верхом на Жругра. Как когда-то на белого Жарогора — только теперь уже наяву. И Жругр её не сбросил. Проехалась — чуть-чуть, осторожно. Ну ничего себе, а ведь слушается. И с высоты уицраора она сразу стала смотреть на мир гораздо увереннее. Глянула на Поле взором полководца. И тут у Жругра вдруг выросли крылья, и он взлетел. Но так же не бывает! В Мире времени — бывает. Вот куда Навна вознеслась — и там действительно обнаружила себя летящей уже не на призрачном Жарогоре, а на вполне реальном крылатом Жругре. Прошлые Земли одна за другой остаются позади, настоящая Земля становится всё ближе. И улыбается Навне:
— Самое главное ты сделала. Теперь точно меня догонишь.
Навна и не сомневается, что догонит. Да, в реальном мире путь ещё далёк и не очень ясен, но на крыльях мечты она уже достигла будущего. В нём до Земли остаётся совсем немного… и тут сияющая от счастья планета протягивает навстречу руки — и Навна на Жругре приземляется прямо на её сложенные ладони.




НА ЖРУГРЕ В РАЙ

Навна прогуливалась на Жругре верхом. Ведь даже просто ездить, хоть бы и ничего не делая, сейчас очень важно. Георы — самые сильные существа на свете, и то, что один из них отныне подчиняется соборице, само по себе сильно меняет обстановку на планете. К тому же Навна боялась загружать Жругра какой-то серьёзной работой — а то ещё сбросит докучливую всадницу, а лишиться добытого с такими страданиями коня — воистину кошмар.
Однако долго так продолжаться не могло. Яросвет напомнил:
— То, что есть управляемый соборицей геор, — это для Земли уже сбывшаяся мечта, уже реальность. А теперь Земля велит, чтобы геор этот делом доказал свою силу.
— Он убьёт Хазаора и отберёт у него Поле. Это ясно. Я сама этого страшно хочу… и страшно боюсь, что Жругр меня скинет, когда на самом деле попробую повести его на Хазаора. Я всё ещё плохо его понимаю.
— А ты его по-настоящему поймёшь только в настоящем деле. Погляди — ведь опять начинаешь понемногу отставать от Земли.
Навна прыгнула в Мир времени и с ужасом обнаружила, что действительно отстаёт — слишком лениво машет крыльями Жругр. Да, надо спешить.
И они с Яросветом отправились к Полю на разведку. А там давно бродит Святогор — собрал новую словенскую дружину и всё пытается сплотить полян, вятичей и прочих против Хазарии.
— Святогор теперь будет нашим союзником, — сказал Яросвет. — Он умеет объединять славян; да, до определённого предела — но умеет; и он гораздо ближе здешнему населению, чем Дружемир. И к тому же Святогор всё равно никуда не исчезнет, у него тут издавна много сторонников; если не договориться с ним, он станет нам мешать — и тогда точно ничего не выйдет.
Навна пристально разглядывает Святогора. Согласится ли тот на союз? А сама Навна уже согласна. Чтобы вернуться в Поле, она готова заключить союз хоть с кем (кроме Гагтунгра, конечно, — уговор с Землёй нерушим). Да и не вызывает уже Святогор былой отчуждённости, скорее ностальгию по первому теремку, — всё-таки и сама Навна — воспитанница Святогора. Пожалуй, сейчас можно найти с ним общий язык; но не слишком ли опасен такой союзник? Хорошо зная притягательную силу Святогора, Навна беспокоится:
— А он не перетянет к себе всю русскую дружину, не превратит Дружемира в идеал без последователей?
— Не перетянет — уже потому, что Жругр такого не допустит. Не забывай, Святогор для любого уицраора может быть лишь временным союзником против другого уицраора, ещё более ненавистного. И Жругр это знает, так что не станет ради Святогора гнать от себя Дружемира — тот гораздо надёжнее. Жругр будет дружить с обоими — с каждым в меру, и так до победы над Хазаором. Покончим с Хазаором — и не будет более основы для союза Святогора со Жругром.

Навна поехала на Жругре в Киев. Заняла позицию для решительного удара по Хазаору. В земном мире это проявилось в захвате Киева Олегом.
Святогор сначала воспринял северных пришельцев враждебно. Однако многие его приверженцы, понимая необходимость твёрдого порядка для успешной борьбы с Хазарией, скоро оценили организаторские способности русского уицраора. Враги хазар начали стягиваться вокруг Жругра. Осознав, что придётся приноравливаться к новым обстоятельствам, Святогор решил стать лучшим другом Жругра, идеалом княжеской руси. Вот так он по-своему признал Русь.
Отныне в русской дружине три основных центра притяжения — уицраор и два народных (скорее — дружинных) идеала. Жругр внушает всем необходимость беспрекословно и без раздумий подчиняться князю. Людей, действительно преданных уицраору, немного, но они составляют как бы скелет дружины, поскольку без них всё развалится. Святогор призывает как можно быстрее объединить всех для уничтожения Хазарии — и ради этого слушаться князя. Получается, Святогор всё время подгоняет Жругра, требуя быстрых впечатляющих успехов и грозясь в противном случае увести от него своих сторонников. Дружемир же, как и положено ипостаси домовитого Русомира, подходит к делу основательно, делая ставку на обустройство Руси, налаживание хороших отношений с южными племенами при сохранении прочных связей с севером, словом — в наступлении на Хазарию уделяет большое внимание тылу. И притом он гораздо лояльнее Жругру, чем Святогор, поскольку отнюдь не столь же уверенно чувствует себя в открывшемся ему бескрайнем мире — родном для Святогора. Для Дружемира свой понятный и надёжный мир — в северных лесах, а здесь он держится за Жругра. Каждый из этой тройки склонен слишком тянуть в свою сторону, а Яросвет посредством дружины Жарогора старается получше согласовать их действия.
А Навна в теремке занята более всего Дружемиром, всячески помогает ему освоиться в Поле и его окрестностях, чтобы твёрже проводить свою стратегию, — и в то же время учит поддерживать согласие со Жругром и Святогором.
Дружемир внушал всем, что каждый заслуживает уважения настолько, насколько он полезен для достижения конечной цели — освобождения Поля. Тем самым нацеливал каждого на службу Жругру, на достижение как можно более высокого места в его иерархии. Самый яркий символ эпохи — Свенельд, который поднялся, пожалуй, выше самих князей.
Конечно, Навну весьма угнетали многочисленные издержки такой системы, в которой люди — и в первую очередь лучшие — настолько ценят место в иерархии уицраора и на всё ради него готовы. Но без такого стимулирования Жругр не получит достаточного числа преданных и энергичных приверженцев и не сможет победить Хазаора. Так что, тайком переживая из-за крайней зависимости Дружемира от Жругра, перед ними самими Навна этого никак не выказывала. Если им сказать, что после уничтожения Хазарии отношения между ними должны в корне измениться, то это собьёт с толку Дружемира, а от Жругра тогда и вовсе можно ожидать чего угодно. Лучше уж пока помалкивать на этот счёт.

Яросвет понимал, что, относясь к славянским племенам одинаково, прочной опоры на юге не создать. Русь заключила союз с полянами и решительно поддерживала их против всех их врагов, будь то хазары, древляне или уличи. Теперь русь уже стала подпитываться от полян, да и других славян тоже, так что норманство из неё постепенно выветривалось.
Вместе с Русью разрослась и русская хаосса. И в дополнение к пещере выстроила ещё крепость — Хаосград. Правда, нечто подобное было и раньше, ещё на севере, но лишь теперь приобрело столь грозные масштабы.
Сходство обоих бастионов хаоссы в их назначении — терзать Русь. А различие в следующем. В пещере — русские души, отпавшие от Навны, отдавшие свои тела во власть хаоссы. В Хаосграде руси нет. Там могут оказаться целые племена и города, стремящиеся разрушить русский порядок, ничем его не заменяя. Скажем, если древляне выступили против русской власти, то они тем самым превращаются в орудие русской хаоссы. Это не предполагает какого-то их нравственного разложения — своей древлянской хаоссе они не служат, Древлянскую землю не разоряют. В пещере оказываются люди, предавшие Навну, а в крепость входят люди, с Навной от рождения не связанные, так что измены тут нет. Предают только Жругра, что куда легче в моральном плане, а если подчинялись ему лишь из страха — то этой проблемы и вовсе нет.
Пещера и крепость взаимосвязаны. Достаточно вспомнить, как князь Игорь, поддавшись влиянию хаоссы, грабил древлян и тем вызвал восстание — то есть толкнул древлян в Хаосград.

Но, несмотря на все препоны, Русь закреплялась на юге всё прочнее и всё жёстче сдавливала Хазарию. Хазаору приходилось туго, поскольку на него наседал уицраор, которому сама Земля поручила с ним покончить. Хазарский уицраор слабел, в том числе потому, что славяне постепенно выходили из под его власти, дань от них подпитывала теперь Жругра, да и люди тоже, и шавва утекала от Хазаора к Жругру.
А в Мире времени Навна на Жругре пробивалась через завалы прошлого всё ближе к настоящей Земле. И мир тот менялся на глазах. Никак уже не скажешь, что Русь вся в прошлом. Частью там, а частью — на настоящей Земле.
Наконец Навна на Жругре поехала в чисто поле, на Дон и Волгу. А в нашем мире туда шло войско Святослава. И Жругр порвал Хазаора в клочья и разметал по метафизическому Полю. Хазарского каганата более не существовало.
Видение сбылось — через треть тысячелетия. Навна носилась на Жарогоре в облаках над Полем, вспоминая. Сейчас на сон была похожа уже та ночь в буреломе в окружении щупалец Аваора. Вот теперь русская богиня была по-настоящему счастлива. Она в самом деле догнала на Жругре Землю и влетела на нём в рай.
В том раю нет страха за всех своих, за своё мы. Страх этот неотвязно преследовал Навну ещё с земной жизни — а теперь убежал без оглядки. Потому что нет более врага, угрожающего самому существованию Руси; не отдельным я, а всему русскому мы. И главное даже не в самом по себе уничтожении Хазаора. Ведь и другой такой появиться может — но и он не страшен, Жругр и его свалит. Вот что главное — Жругр уже всех сильнее и притом слушается Навну, благодаря чему Русь надёжно защищена. В мире появилось нечто, для Навны крайне важное и доселе бывшее недостижимым, и потому сейчас мир для неё — рай.


--------------------
Не пью, не курю, не смотрю телевизор, не пользуюсь Windows
Вернуться в начало страницы
 
+Ответить с цитированием данного сообщения
efan81
сообщение 23.4.2020, 11:11
Сообщение #2


Профессионал
*******

Группа: Глоб. Модератор
Сообщений: 1560
Регистрация: 18.12.2008
Вставить ник
Цитата
Пользователь №: 683
Страна: Россия
Город: Не указан
Пол: Муж.



Репутация: 10


Цитата(IVK @ 1.6.2019, 22:35) *
Навна молча развела руками.
— Так пусть попробует, — сказал ей Яросвет, когда она передала ему слова Фрейи. — Пока что тебе Русь, ей — Жругр; она его приручает, ты помогаешь. И учись как следует по ходу дела. А дальше видно будет.
— Ладно, — согласилась Навна грустно. — Буду помогать.


Значит норманнская теория, уважаемый автор, у вас в "Повести о Навне" всё-таки в приоритете? wink.gif

Вернуться в начало страницы
 
+Ответить с цитированием данного сообщения
ИВК
сообщение 23.4.2020, 11:37
Сообщение #3


Профессионал
*******

Группа: Глоб. Модератор
Сообщений: 8458
Регистрация: 22.6.2009
Вставить ник
Цитата
Из: Онега
Пользователь №: 1352
Страна: Россия
Город: Не указан
Пол: Муж.



Репутация: 28


Да сейчас, вроде, норманизм и антинорманизм в чистом виде уже почти не встречаются, лишь их разнообразные переплетения. И у меня то же. Роль норманнов в становлении русской государственности, конечно, велика и глубока. Но народ русь и страна Русь у меня чисто славянского происхождения, никаких там родсов-руотсей. И норманское влияние у меня - большей частью в девятом веке, а в десятом оно уже затухает; это согласуется с тем, что в древнерусском языке почти нет скандинавских заимствований, а столь внимательные к родословиям скандинавские саги молчат о предках Владимира Крестителя - то есть не считают их норманнами.


--------------------
Не пью, не курю, не смотрю телевизор, не пользуюсь Windows
Вернуться в начало страницы
 
+Ответить с цитированием данного сообщения
efan81
сообщение 23.4.2020, 14:10
Сообщение #4


Профессионал
*******

Группа: Глоб. Модератор
Сообщений: 1560
Регистрация: 18.12.2008
Вставить ник
Цитата
Пользователь №: 683
Страна: Россия
Город: Не указан
Пол: Муж.



Репутация: 10


Цитата(IVK @ 1.6.2019, 22:35) *
Вместе с Русью разрослась и русская хаосса. И в дополнение к пещере выстроила ещё крепость — Хаосград. Правда, нечто подобное было и раньше, ещё на севере, но лишь теперь приобрело столь грозные масштабы.
Сходство обоих бастионов хаоссы в их назначении — терзать Русь. А различие в следующем. В пещере — русские души, отпавшие от Навны, отдавшие свои тела во власть хаоссы. В Хаосграде руси нет. Там могут оказаться целые племена и города, стремящиеся разрушить русский порядок, ничем его не заменяя. Скажем, если древляне выступили против русской власти, то они тем самым превращаются в орудие русской хаоссы. Это не предполагает какого-то их нравственного разложения — своей древлянской хаоссе они не служат, Древлянскую землю не разоряют. В пещере оказываются люди, предавшие Навну, а в крепость входят люди, с Навной от рождения не связанные, так что измены тут нет. Предают только Жругра, что куда легче в моральном плане, а если подчинялись ему лишь из страха — то этой проблемы и вовсе нет.
Пещера и крепость взаимосвязаны. Достаточно вспомнить, как князь Игорь, поддавшись влиянию хаоссы, грабил древлян и тем вызвал восстание — то есть толкнул древлян в Хаосград.

Как это это однополярно - если ты не за Русь, то ты за хаоссу, но ведь Русь это образ жизни и порядок, разве древляне не могли создавать свой порядок и свой образ альтернативный той что несла русь и и его носител народ-русь? прлучается конкуренция двух систем, так обоснованно ли одних объявлять светом и других тех же людей той же крови "силами зла"?wink.gif
Вернуться в начало страницы
 
+Ответить с цитированием данного сообщения
ИВК
сообщение 23.4.2020, 14:41
Сообщение #5


Профессионал
*******

Группа: Глоб. Модератор
Сообщений: 8458
Регистрация: 22.6.2009
Вставить ник
Цитата
Из: Онега
Пользователь №: 1352
Страна: Россия
Город: Не указан
Пол: Муж.



Репутация: 28


Тут вот что получается. Русская власть объединила силы восточных славян для решения общих проблем, самая насущная из которых - устранить угрозу из степи. Никакого альтернативного решения этой проблемы древляне предложить не могут. Так что у них получается выбор: или участвовать в возглавляемом русской властью общем деле или от него отлынивать (тем самым подрывая всю систему - ведь если древлянам позволить отлынивать, то и другие того же захотят). Выбирая второй вариант, древляне поддерживают русскую хаоссу (повторюсь - именно русскую, а не свою). Причём точно так же на сторону хаоссы переходит и злоупотребляющая властью часть руси, ведь такое злоупотребление тоже чревато разрушением всей выстроенной для уничтожения Хазарии системы.


--------------------
Не пью, не курю, не смотрю телевизор, не пользуюсь Windows
Вернуться в начало страницы
 
+Ответить с цитированием данного сообщения

Ответить в эту темуОткрыть новую тему
( Гостей: 1 )
Пользователей: 0

 



RSS Текстовая версия Сейчас: 22.9.2021, 20:39